Он сказал, что сам убьёт меня.
Значит, есть ещё надежда?
Но эта мысль оттеняется горечью.
Мы остаёмся одни.
Мне нужно понять.
Ведь если не убегу сейчас, то, кажется, совсем увязну и его за собой утащу.
Он же охотник, ему нельзя жалеть таких, как я.
— Теперь ты убьёшь меня? — шепчу, не узнавая свой голос.
Он положил мне руку на лицо, и это как рука спасителя.
В чём бы оно ни было.
Но готова ли я принять любое его спасение?
Я ощущаю тепло, и в нём хочется раствориться.
Хочется быть направленной этими сильными, грубыми руками.
— Я дам тебе то, чего ты хочешь, — значит, всё же убьёт меня.
Касается моих губ, и если это последнее, что я почувствую — значит, не зря я жила, всё не зря.
Я растворяюсь в нём, в его поцелуе.
Он что-то делает за моей спиной, но я готова, хоть и маленький укол страха пронзил меня.
Но тут же я расслабилась, доверяясь.
Я жду конца, утопая в блаженстве от его прикосновений.
Я полностью готова.
Но он жёстко связывает меня, подчиняя моё тело.
Я вырываюсь.
Но уже не знаю, чего хочу.
Я обездвижена и прямо сейчас его ноша.
Глава 16
Он нёс меня. И мне казалось, что в его сильных руках было больше нежности, чем я заслужила за все прожитые века. Его шаги были уверенные, ровные, и всё же я ощущала в них какую-то странную бережность, будто он нёс не проклятую, а раненую, хрупкую душу, которую боялся добить неосторожным движением. Лунный свет ложился на его плечи, очерчивая строгие линии силуэта, и я ловила себя на том, что впервые за долгое время не думаю о смерти. Я просто слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Упрямо. Живо.
Когда мы вышли наружу, то легкий запах ладана всё ещё тянулся за нами шлейфом, словно церковь не хотела отпускать свою добычу. Я знала, куда он идёт. Я всю неделю наблюдала за ним издалека, следила, как он возвращается поздними вечерами, и знала ту дорогу, что вела к его дому. Знала, как он открывает тяжёлую деревянную дверь, как оглядывается на пороге, будто проверяя, не последовал ли за ним кто-то из теней.
И вот теперь я была этой тенью. Только не за его спиной — а в его руках. Он нёс меня, как нечто бесценное, как ту, кого нельзя уронить, даже если знаешь, что она сама этого просит.
Дом встретил нас тишиной. Внутри пахло воском, холодным деревом, старым временем, как будто в этих стенах копилась память, которую никто не трогал. Он поставил меня на пол — осторожно, будто боялся, что я разобьюсь, если потеряю равновесие. Мои руки всё ещё были связаны, и кусок ткани сдерживал рот. Я не могла говорить, только смотреть.
Он стоял передо мной, дышал тяжело, будто сам вёл внутреннюю битву, не решаясь, что делать дальше. Затем медленно подошёл ближе и осторожно снял ткань с моих губ. Она соскользнула.
— Мы сможем поговорить? — его голос звучал тихо, глухо, но в нём было нечто человеческое, усталое. — Я не хочу тебя связывать. Можешь ли ты довериться мне?
Я замерла. Его слова ударили мягко, но глубоко. Мне хотелось поверить, но всё внутри кричало — нельзя. Я же шла сюда умирать, и теперь не знала, зачем жива. Он стоял в полумраке, подсвеченный лунным светом, и казался почти чужим, почти святым. Я не могла ответить сразу, поэтому лишь покачала головой. Не от отрицания, а от растерянности. Я не знала, как можно доверять после сотен лет одиночества.
Он вздохнул, будто принял мой ответ. Подвёл меня к подоконнику, на котором стояла грубая восковая свеча. Зажёг её — и тёплое колеблющееся пламя осветило комнату. Только теперь я смогла разглядеть, где нахожусь.
Комната была простая, почти аскетичная. На стенах — следы от крестов, где, возможно, раньше висели святые иконы. На столе — раскрытая книга, страницы пожелтели от времени. Я узнала переплёт: молитвенник, зачитанный до дыр. Рядом стояла простая металлическая кружка и какие-то инструменты. Казалось, что этот человек жил не роскошью, а дисциплиной.
На подоконнике — наплыв засохшего воска, как застывшие слёзы. Свечи здесь горели часто. Может, он молился ночами, когда не мог уснуть от воспоминаний? В углу — старый ящик, аккуратно закрытый, но с края выглядывала детская игрушка. Маленькая, потертая, порванная. Я почувствовала, как внутри сжалось. Теперь стало ясно — он знает, что такое потеря. Охотниками не становятся случайно. Их куют болью.