Я перевела взгляд на стол: на нём стояла фотография в деревянной рамке. Мужчина, женщина и ребёнок. Я узнала в мужчине его. Молодой, улыбчивый, ещё без этого усталого взгляда, что сейчас прятался за ресницами. Всё остальное стало очевидным. Он потерял их. И теперь жил среди этих теней, не в силах отпустить, но и не позволяя себе разрушиться.
Всё в этой комнате говорило о сдержанности, самоконтроле и о той боли, что научилась прятаться под привычными жестами. Даже порядок — не ради чистоты, а чтобы ничто не выбивало из внутреннего ритма. Так живут те, кто держит себя в узде, потому что иначе мир рухнет.
Он стоял рядом со мной, молча, словно ждал, пока я надышусь этой тишиной. Потом мягко, почти нерешительно, коснулся хлыста, перевязанный на моих запястьях.
— Я не хочу причинять тебе боль, — сказал он, тихо, как будто признавался не мне, а самому себе. — Но если я отпущу — боюсь ты опять пойдёшь искать смерть.
Я смотрела на него, и во мне всё боролось — страх, усталость, странное желание просто быть рядом. Я хотела спросить: «Почему ты меня не убил?», но слова застряли в горле. Он, будто почувствовав это, посмотрел прямо в глаза.
— Я не смогу убить тебя, — произнёс он, и в этом признании было больше истины, чем во всех молитвах, что он, вероятно, читал за последние годы. — Не смог… и, наверное, не хочу.
Я опустила взгляд. Мир вокруг словно сдвинулся — смерть, которой я шла навстречу, отступила, оставив меня наедине с непониманием. В груди сжалось. Хотелось заплакать, выдохнуть всё, что копилось столетиями, рассказать, как тяжело быть тенью среди живых, как хочется хоть раз быть увиденной не как чудовище, а как человек.
Он коснулся моих волос — осторожно, почти благоговейно, как будто боялся спугнуть.
— Элиана… — произнёс он моё имя, и это было как молитва. — Дай мне шанс понять тебя.
Я подняла глаза. Его взгляд был твёрдым, но в нём больше не было страха. Только усталое сострадание. Тепло. И что-то, от чего у меня затрепетало внутри.
Он развязал ткань с моего лица окончательно, убрал с плеча прядь волос, но не решился развязать руки. Мы стояли так, почти касаясь, в свете свечи, и я впервые за долгое время почувствовала, что живая.
Глава 17
Он стоял передо мной, высокий, усталый, с этим тяжёлым взглядом, который, казалось, видел не только мою суть, но и всё то, от чего я бежала столетиями. Пламя свечи дрожало между нами, отбрасывая золотистые отблески на его лицо. Я чувствовала, как от жара воска пахнет чуть сладко, как воздух наполняется чем-то живым.
Он не сводил с меня глаз.
— Почему ты меня не убил? — слова сами сорвались с губ, тихо, почти шёпотом. — Я же вампир. Я же из тех, кто убивает людей. Вероятнее всего, я повинна в смерти твоих близких.
Он молчал. И от этого молчания становилось невыносимо. Я ждала ярости, проклятий, хотя бы холодного осуждения — но его взгляд был другим. В нём не было ненависти. Только глубокая, непрошибаемая печаль, от которой внутри что-то треснуло.
Он шагнул ближе, встал совсем рядом.
— Я не могу убить отчаявшуюся душу, — тихо произнёс он. Голос его был хриплым, словно от долгого молчания. — Даже если ты вампир, а я человек… Я вижу, что в тебе ещё много человечности.
Он отвёл взгляд, на мгновение прикрыв глаза, будто вспоминая кого-то.
— Я не убиваю из прихоти. Не из ненависти к вашему естеству. Я делаю это, чтобы остановить насилие, убийство, кровь… Все, кого я когда-либо лишал жизни, — он произнёс это медленно, будто каждый раз умирал вместе с ними, — не сожалели о содеянном. Они боролись, они желали мне смерти. И всё же я молился за каждого. За каждую душу, чтобы она обрела путь к свету. Ведь вы все… пришли в этот мир людьми. Не рождёнными монстрами, а превращёнными ими. А значит, в каждом из вас есть остаток души.
Он поднял глаза и посмотрел прямо в меня.
— И у тебя есть душа.
Эти слова ударили сильнее любой стрелы. Я не смогла их выдержать. Что-то во мне оборвалось, и я вдруг поняла, как безумно устала. От себя, от своего проклятия, от этой бесконечной тьмы, где нет ни конца, ни начала. Слёзы, которых я не знала столетиями, поднялись, и я сама не заметила, как шагнула к нему, уткнулась лбом в его грудь. Его сердце билось под щекой — живое, сильное, как напоминание, что жизнь всё ещё возможна.