Он не отстранился. Наоборот — медленно, осторожно, будто боялся сломать, обнял. Его ладонь легла мне на затылок, и это прикосновение было теплее всего, что я помнила. Я чувствовала, как изнутри поднимается хриплый, рваный плач. Без слов. Без защиты. Как у ребёнка, который наконец позволил себе быть слабым.
— Я не знаю… что делать, — выдохнула я, почти теряя дыхание. — Я не могу с этим покончить. Я ищу конца — а его нет. Я устала. У меня нет дома, нет места… Я застряла между жизнями, между мирами. Что мне теперь делать?
Он молчал, а потом медленно провёл ладонью по моим волосам, по щеке.
— Я не знаю, — сказал он. — Но я могу выслушать. И могу быть рядом.
И почему-то от этих простых слов стало так тепло, будто кто-то зажёг свечу прямо внутри меня. Не для света — для жизни.
Я чувствовала, как напряжение в теле уходит, как дрожь уступает место покою. Он развязал мои руки, верёвка упала на пол, и я не сделала ни шага прочь. Не было нужды.
Я просто стояла, обнимая его, вдыхая запах пепла, воска и человека.
Слёзы всё ещё текли. Он прижимал меня крепче, иногда чуть покачивая, как будто так легче удержать от распада. Я слышала, как он дышит, как его сердце стучит — сначала спокойно, потом чуть быстрее. И где-то в этом ритме я вспомнила… лес. Ту ночь. Его объятия тогда — и сейчас.
Одинаковые.
Те же сильные руки, тот же дрожащий, почти невидимый страх потерять.
И вдруг я поняла, что больше не думаю о крови, о смерти, о наказании. Всё это растворилось в тепле его тела, в тяжёлых вдохах, в пульсе, который я слышала у его шеи.
Я осмелилась поднять взгляд. Лицо его было совсем близко. В глазах — усталость, тень боли, но и то, что не поддаётся определению: сострадание, запретное желание, живая боль за тех, кто не спасён, не знаю…
Он, кажется, тоже почувствовал, что что-то происходит между нами. Его дыхание стало чуть глубже, грудь поднялась, и я услышала, как сердце сбилось с ритма.
В этот миг между нами всё сжалось — воздух, время, боль, страх. Осталось только мы.
Я видела, как дрожит его рука, будто он борется с самим собой. Видела, как взгляд метнулся к моим губам — и снова поднялся к глазам.
А потом он прижал меня крепче.
Я не отступила.
Его губы коснулись моих — медленно, будто спрашивая позволения, будто не веря, что имеет на это право. И всё же поцелуй стал глубже.
Это не было похоже ни на один поцелуй в моей бесконечной жизни. В нём не было ни страсти вампира, ни страха охотника. Только двое потерянных, нашедших друг друга на краю мира.
Мир вокруг исчез. Осталась только кожа, дыхание, биение сердец. Я чувствовала, как его руки снова легли мне на спину, как будто он боялся, что я исчезну, если отпустить. А я действительно могла исчезнуть — но не хотела.
Всё, что было раньше — кровь, смерть, тьма — отступило. Я больше не хотела конца. Хотела только этого мгновения, этой тишины между поцелуями, когда живое сердце бьётся рядом, и ты понимаешь, что тебе снова можно дышать.
Я не знаю, сколько длился этот миг. Может, секунду, может, вечность.
Когда он наконец отстранился, в его взгляде не было победы — только мягкость.
Он провёл пальцем по моей щеке, стирая след слёз.
— Ты жива, — сказал он, почти шепотом. — Этого достаточно.
Я кивнула. Потому что впервые за столетия это было правдой.
Я видел, как её топят чувства, и слишком хорошо знал, что это значит. Что-то объяснить сейчас ей будет бесполезно. Только дать то, чего она хочет. Но это может ей дать ощущение, что со мной всё так же, как и с теми, кто был до меня. Поэтому мне нужно её как-то усмирить. Она уже подалась вперёд, давя своим весом на мой член и заглушая мой стон своим поцелуем. И я пошёл за ней в этом танце, в любой момент готовый перехватить инициативу.
Глава 18
Я не думал в тот момент, а просто отдавался чувствам. Всё происходящее будто вырвалось за пределы разума, за черту дозволенного, где уже не действуют клятвы, обеты и страхи. Не скажу, что меня не пугал этот факт нашего притяжения — напротив, каждая клетка моего тела кричала, что это невозможно, что так быть не должно. Сознательная часть била тревогу, напоминая, что она не из моего мира, что между нами пропасть, заполненная кровью, верой, законами и тысячелетним проклятием. Голос внутри шептал: как вообще ты собираешься сосуществовать с ней, оставаясь священником и охотником?
Но я решил пока не прислушиваться к этому голосу. Я отодвинул его, как задвигают тяжелую створку в душе, чтобы не слышать стук сомнений. Я доверился инстинкту — древнему, сильному, животному, который кричал о её спасении, а не о грехе.