Утешить её было так естественно, словно моё тело само помнило, как это — согревать другого человека, давать ему чувство защищенности. То, как она доверялась моим объятиям, как без остатка отдавала мне своё хрупкое тело, проявляя слабость, открывая свою уязвимость, рождало во мне не похоть — нет, нечто иное. Это было похоже на благоговение, тихое, почти священное.
Я прижимал её к себе всё крепче, чувствуя, как она при этом всё больше отдаётся мне навстречу и расслабляется. Каждый выдох, каждый её лёгкий вздох отзывался где-то глубоко во мне. И это пробуждало во мне уже давно забытое чувство — тепло, будто под слоем холода вдруг зажгли свечу.
Я ощущал её не просто той, кто пришёл ко мне за спасением, прощением или благословением. Нет, сейчас она была женщиной. И мой мужчина — тот, что долгие годы жил в молчании и одиночестве, тот, кто похоронил желание вместе с любовью, — откликался на это.
Хотелось быть ещё теснее, ближе, касаться её кожи, чувствовать её вкус на своих губах, пить не кровь, а дыхание.
Весь этот поток мыслей разгонял кровь, и сердце начало заходиться, стучать слишком громко. Я почти слышал, как этот ритм отдаётся у неё под ладонями. С её слухом — а может, просто с её чувствительностью — для неё это не могло остаться незаметным. Даже простой человек услышал бы этот стук, находясь так близко.
Она подняла глаза — и я утонул в них. Меня накрыло, будто весь мир сжался до одного взгляда.
Я не понимал, как можно чувствовать так сильно. Как можно одновременно бояться и желать прикоснуться.
Моя рука замерла у её лица — я колебался, не решаясь. Казалось, что от этого одного прикосновения всё изменится безвозвратно: не будет пути назад, не будет покоя. Руки дрожали. Она смотрела, не отводя взгляда, будто ожидая. И я чувствовал, что она примет всё — всё, что я ей дам, и всё, чего я её лишу.
От этого во мне всё закипало ещё сильнее.
И тогда я сдался на волю Бога — в этих чувствах, в этой встрече, в этой женщине. Я позволил себе коснуться её губ.
Она не оттолкнула.
Наоборот, податливо откликнулась, как будто ждала именно этого — прикосновения, не боли. Я чувствовал её в своих руках, чувствовал, как она дышит, как живёт. И поймал себя на мысли, что было бы хорошо никогда её не отпускать.
Я наслаждался каждой секундой этой близости, каждым мгновением, каждым её выдохом, пока углублял поцелуй. В нём не было поспешности — только осторожность, смешанная с отчаянием. Наши тела чуть дрожали, касаясь, и я чувствовал это трение, этот жар, который поднимался от её кожи к моей.
И в тот миг я уже почему-то был готов защищать эту женщину от всего, что может ей угрожать в этом мире. Даже от себя.
Поэтому я прервал этот поцелуй, пока он не превратился в страсть, в которой можно утонуть с головой и не всплыть.
Я смотрел на неё — и ещё раз констатировал слишком очевидное:
какая же она красивая.
Если она говорит правду — а я ей верю, — что за всё это время не лишила никого жизни, будучи вампиром, значит, в ней есть нечто, что сильнее проклятия. И тогда я смогу быть с ней. Мы должны найти выход.
— Ты жива, — сказал я, вроде очевидное, но почему-то чувствовал, что это важно. — Этого достаточно.
Я видел, как её лицо постепенно меняется. Нет больше того смятения, той боли, что жгла её изнутри. Но на их место пришло другое — нечто опасное, живое, трепещущее. Между нами мог вспыхнуть огонь.
Но я не знал, какой он: тот, что согреет, или тот, что спалит всё до тла.
Я не хотел становиться для неё очередным источником крови, поддаваться её чарам, растворяться в ней как в искушении.
Вряд ли это прекрасное создание хоть раз в жизни проживало близость без зависимости, без боли. Судя по её рассказам — едва ли.
Она всё ещё сидела у меня на коленях.
Я чувствовал, как её тело стало чуть тяжелее — не от усталости, а от внутреннего напряжения, которое будто просыпалось в каждом её движении. Её дыхание стало глубже, плечи опустились, но в этом расслаблении чувствовалось что-то другое — ожидание.
Её руки больше не искали поддержки. Они скользили по моей груди, будто проверяли, насколько я позволю. Как далеко можно зайти.
Я хотел сказать ей что-то простое: всё в порядке. Просто будь рядом.
Но слова застряли в горле. Я не знал, хватит ли ей просто «рядом». Может, для неё этого мало. А может — вовсе не нужно.
Я переживал, что она не умеет быть просто рядом. Что её природа всегда требует большего — близости, крови, растворения.
Она не могла это скрыть. Сейчас она была как открытая книга. Я видел, как дрожит её подбородок, как взгляд становится острым, почти болезненным. И всё же она улыбнулась.
Та улыбка, где за нежностью живёт страх — страх быть отвергнутой, страх снова оказаться одной.