Сон не шел: мысли терзали, образы врезались в голову, дыхание становилось прерывистым. В подушке я искал тишину — но нашёл только отголоски хлыста и отцовского голоса.
Утром я нашел на своем столе небольшую брошюру, написанную от руки в листов 20.
Она лежала аккуратно, как чужая мысль, подложенная на стол.
Там какой-то священник по имени Вортула описывал, что является причастным к религиозному течению флагеллантов, описывая философию этого течения и все его принципы.В словах Вортула звучала строгая логика: боль — путь, кровь — средство, покаяние — цель. Он объяснял философию так, будто выстраивал схему, где каждый удар — часть лечения. Эти строки имели цель оправдать, дать контекст; они пахли приводом к действию, который мне тогда казался пугающе рациональным.
Я положил эту брошюру ровно там где она лежала и на следующий день она исчезла с моего стола.
Больше я никогда не ходил в церковь чтобы подглядывать и не поднимал разговор об этом.
Позже я понял еще кое что, об отношениях моей матери и отца. Это открытие было похоже на ещё один тихий взрыв: тайна в семье перешла в личное пространство, где тела и власть переплетались не меньше, чем в храме. Я начал замечать знаки, которые раньше казались пустяком: её усталые глаза, его внимание, которое смешивалось с чем-то другим.
Там тоже присутствовало наказание.
Однажды я стал невольным свидетелем этого, когда в сочельник я должен был остаться ночевать у своего школьного друга, но его сестра заболела и ее лихорадило, поэтому меня отправили домой.
Я зашел тихо, в родительской спальне горел свет. Сердце било быстрее, когда я подходил к родительской спальне: свет просачивался под дверь, и там было что-то, что звало меня и пугало одновременно.
Мама закричала, я испугался и поспешил посмотреть что произошло и то, что я увидел так же меня повергло в шок.
Отец хлестал маму, она стояла на коленях, почти голая голая, раскрасневшаяся и я увидел то же самое лицо, как тогда у прихожан в церкви. Этот образ — отец с поднятой рукой, её колени в пыли, её кожа сияющая от слёз и пота — был зеркалом сцены в храме. Лицо матери отражало смесь боли и какого-то странного отпущения: тот же блаженный оттенок, который я видел у прихожан.
Смесь страха, что меня обнаружат, стыда за то, что я стал свидетелем того, что не должен был видеть, и одновременно — непроизвольная физиологическая реакция, которую я не мог понять и не хотел себе признавать. Это было не желание, а паническая, автоматическая реакция тела на стресс, вызывавшая во мне отвращение и ещё большее стыдобное сознание.
Я тихо вышел из дома и в ту ночь ночевал в сарае у соседей, в капне сена, кутаясь в свою куртку от холода. Я спал, закрыв глаза, но образ матери и отца не выходил у меня из головы.
Домой было страшно идти, даже утром.
Дверь в дом казалась сейчас как ворота в другую жизнь, где всё, что ты любил, вдруг содержит яд. Я не хотел сталкиваться с этим лицом к лицу. Но выбора мне никто не оставил.
Глава 4
Ещё позже мы ездили на экскурсию в соседний город, я тогда обучался науке.
Одним из пунктов нашего пребывания был книжный магазин. Мне было 18 лет, и все мои друзья, как и я, интересовались темой секса. Поэтому в книжном магазине мы искали такие книги, которые помогли бы заглянуть за эту запретную для нас ширму. В этих книгах был язык, который открывал доступ к частям жизни, о которых у нас не говорили вслух.
И тогда я нашёл другую интерпретацию таких наказаний. В одной из книг обнаружился аналитический взгляд: ритуалы и практики, где боль и подчинение превращаются в форму интимного взаимодействия. Это дало другой контекст тому, что я видел, и запахло опасно близко к тому, что было у нас дома.
Я читал о практиках в сексе, когда один партнёр подчинял другого, истязал, наказывал, тем самым доводя его до состояния, которое там называлось «сабспейс». Этот термин звучал чуждо и холодно; там объясняли, как при определённых условиях боль и контроль вызывают в человеке изменённое состояние сознания. Теоретически это было описано как взаимное соглашение, как игра доверия, но на практике меня тянул ужас: что, если это маскирует насилие?
Я видел картинки, орудия наказаний. Иллюстрации были откровенны — ремни, порки, сцены с тенями. Эти изображения действовали как зеркало: часть меня пыталась объяснить увиденное, а часть — отказывалась признавать связь с тем, что я видел в храме и в спальне.
И то, что я прочёл, напугало меня, так как в другом углу этого магазина стояла Мария, девушка, которая мне нравилась. Внезапное присутствие Марии, её силуэт между полок, нарушило мою концентрацию: мысли стали путаться и подбрасывать образы, от которых мне становилось дурно.