Я невольно представил, как она стоит передо мной на коленях, умоляет меня дать ей ещё, как её грудь оголена, и она бесстыдно смотрит мне в глаза. Образ был внезапным, навязанным воображением; я почувствовал отвращение к этим мыслям и стремился оттолкнуть их. Воображение подсовывало вопреки воле, и это пугало сильнее, чем сама картинка.
Потом я видел, как наматываю её волосы до лёгкой боли на руке и заставляю приблизиться ближе, подчиняя её тело, доставляя себе удовольствие. Как я разворачиваю её и наказываю хлопком по ягодицам за её распутность… Я возбудился, и мне пришлось уединиться в туалете.
Я убежал, чтобы смыть с себя не только образ, но и собственное предательство. Вода на лице резала, как холодный укол, и я молился, чтобы избавиться от этих мыслей.
Вода была последним рубежом перед паникой: она заставляла дышать, приводила в порядок пульс. Молитва была тихой и отчаянной.
Мы вышли из этого магазина, и больше я никогда не возвращался к этой теме. Внутренне я отстроил барьер, чтобы не допустить повторения того, что вызывало у меня стыд и смятение.
Я покинул дом отца и навещал его раз в год. Даже когда уже сам вел службу, ни разу не заикаясь о том, что видел. Никогда я не произнёс то, что видел, ни в проповеди, ни шёпотом исповеди.
С моей женой у меня были совсем другие отношения и другие взгляды на жизнь. Мы строили семью на других принципах: уважение, забота, понимание и любовь. Я клялся, что не повторю ошибок отца.
Но внутри я знал, что клятвы часто проверяются жизнью. И этот момент застал меня в неожиданном месте.
Прямо сейчас это существо толкало меня в ту бездну чувств. Фигура передо мной была одновременно объектом и зеркалом. Она словно знала, как тянуть меня к тому, от чего я так долго убегал.
И вот я стою на месте своего отца с хлыстом в руке. И жертва, что стоит у моих ног, просит ещё, с блаженным видом. И это выражение на её лице было гробовым и опасно манящим одновременно — пугающее доказательство того, как тонка грань между добровольным принятием и подчинением.
Я отшагнул назад, запнулся и повалился на землю. Земля была холодной и грубой, и я ощутил в ней реальность, которая смяла воспоминания прошлого.
В этот момент я подумал, что мне конец. Я потерял инициативу и прямо сейчас буду растерзан этой тварью. Я видел, как хищность её движений приближается, и чувствовал свою беспомощность. Казалось, всё, что я строил как опору, распалось в мгновение.
Мгновение, и она уже на мне. Её тело — на моём, движение — отчаянное и быстрое. Запах её кожи, запах ночи и что-то чужое смешались и создали плотный, удушливый кокон момента.
Пытаюсь достать тесак, она перехватывает руку, и я уже готов остаться без неё. Второй рукой пробую провернуть последнее, что меня спасёт: обвить её шею хлыстом и сдавить посильнее. Но хлыст в моих руках дрожал, я не находил внутри уверенности.
Тесак оказывается у неё в руках, она обнажает сталь, а я накидываю хлыст сзади так, что она заваливается на меня. Мне остаётся лишь перекинуть его так, чтобы обвить её шею.
И тут её руки оказываются на её шее с приставленным орудием к самой себе. В её жесте было не только отчаяние: в нём слышался отказ от борьбы, принятие последней воли.
Наши лица близки друг к другу, нас разделяет лишь холодный металл. И если прямо сейчас я надавлю на её руки, то действительно смогу снести ей голову. Возможность была реальной: действие — и конец.
Я касаюсь её рук.
— Убей меня, — от этих слов я замираю. Её шёпот был тихим, сдавленным; в нём было столько решимости, сколько и слабости. Я услышал это как вызов и как молитву.
Глаза её были человеческими — искренними, влажными. Слёзы текли, и они были настоящими. Вопрос о том, плачут ли «вампиры», потерял значение: передо мной была душа, которая болела. Растерянность охватила меня: кто я такой, чтобы решать, кто имеет право на жизнь?
— Пожалуйста, — она зажмуривает глаза, её руки трясутся, — я сама не могу решиться. Мне страшно умирать,— в её голосе слышалась усталость веков и голос простого человека одновременно. Тремор её рук — это был последний человеческий знак: страх и слабость, с которыми мне вдруг захотелось быть мягче, а не жестче.
И я уже чувствую, как инстинктивно вцепился в её руки, оттягивая металл. Моё сердце колотится, меня обдает жаром.