Голова говорит — уничтожь. Но всё моё нутро кричит о том, чтобы утешить эту женщину. Тело, сердце, память — всё просило другого: смягчить, выслушать, обнять.
Я вижу её боль, отчаяние, страдание от своей сущности. Я не видел в ней монстра; я видел трагедию продолжения жизни, развёрнутую в кровавой и болезненной форме.
Мои слова были тихи и полны надежды: «Отдай мне» — просьба, требующая доверия. Я опасался, что слишком резкий жест может разом закончить всё иначе, чем следовало.
Глава 5
Она подчиняется, чуть отстраняется, садясь на меня плотно сверху, и я невольно своим пахом чувствую её. Вокруг нас тонул запах леса, ноты хвои и влаги, смешанные с металлическим запахом ножа. Воздействие всех этих запахов вызывало волнение: память о доме, о ладане, о её сдаче — всё смешалось.
Закрывает глаза, вероятно, ожидая своей участи. Её жизнь, её воля — всё в моих руках.
Я смотрю на неё: в лунном свете её белоснежная кожа кажется почти нереальной. Это делало её уязвимой и хрупкой в моих глазах. Волосы — тёмный водопад, блестящий от лунного света; они обрамляли лицо, делая его ещё более выразительным.
Я бы назвал её ангелом, не зная, что она вампир. И это противоречие рвало меня изнутри.
Я приподнимаюсь и делаю то, что велит мне моё сердце, данное мне Богом, которому я поклялся защищать всё прекрасное в человеческом мире. Сердце велело быть щадящим, прощающим.
Я обнимаю её, чувствуя её отчаяние и зная, что ей нужно утешение.
Я не могу её убить, когда она в раскаянии, не враждебна.
Её тело содрогается, и она замирает. Она сидела на мне — полураскрытая, дрожащая. В её взгляде — бездна усталости и желания исчезнуть. Я чувствовал под ладонями холод её кожи, почти ледяной, но в этом холоде было нечто живое — трепетное, человеческое. Она всё ещё дышала. Всё ещё могла плакать.
Я не знал, что делаю. Не знал, что именно хочу ей дать — спасение, прощение, просто тепло человеческого тела? Моё сердце колотилось, как у загнанного зверя, а дыхание сбивалось, будто я снова оказался в детстве, на исповеди перед отцом. Я видел перед собой не чудовище, убивавшее людей, а существо, сломанное собственной природой, измученное. Почти ребёнка, который не знает, как перестать быть чудовищем.
Я прижал её к себе — как мужчина женщину, и как пастырь страждущую душу, и как отец, утешающий свою дочь. Мои ладони нашли её плечи, и она не сопротивлялась. Сначала просто дрожала, потом прижалась крепче, будто пытаясь укрыться от всего мира.
Слёзы текли по её лицу, падали мне на шею — горячие, как кровь. Она рыдала беззвучно, лишь глухие вздохи срывались из груди. Я гладил её по волосам, по спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как кожа то напрягается, то смягчается от моих движений. Я не знал, что сейчас должен сказать. Во мне бушевали страх, жалость, нежность — всё сплеталось в странный, невыносимый узел.
Её дыхание стало глубже. Постепенно рыдания утихли. Она подняла голову, и между нами осталась только тишина. Лес вокруг будто замер — даже ветер перестал шевелить листву. Наши взгляды встретились, и я понял, что это опаснее любого оружия. Что этот миг способен разрушить всё, что я в себе выстроил.
Что-то вспыхнуло между нами — не огонь страсти, а мгновенная вспышка узнавания. Будто мы оба, человек и нелюдь, вдруг ощутили, что не одни в своей боли. Она коснулась моей щеки — еле-заметно, почти не смея, и это прикосновение отозвалось во мне всем телом. Мой кожаный плащ холодно шуршал под её движениями, но от этого касания я будто воспламенился изнутри. Я почувствовал, как рушатся мои стены, возведённые годами молитв и самоконтроля.
Я хотел отстраниться, но не смог. Я чувствовал только её дыхание — влажное, неровное; её дрожь, её взгляд, который притягивал и пугал одновременно. В груди билось сердце — гулко, больно, будто оно бьётся не во мне, а в нас обоих.
Я не понял, как наши губы соприкоснулись; мной двигал чистый инстинкт, что-то животное, чему я поддавался только в охоте. Она сжала меня своими бедрами, и я почувствовал, как плотно она трётся о мой член, который уже налился кровью. Поцелуй был глубоким, страстным, как будто мне хотелось познать её одним глотком, вдохнуть одним вдохом. Её приглушённый стон, когда я скользнул по её обнажённым бедрам, сжимая её ягодицы, ещё больше меня завёл. Я отдался во власть своему инстинкту. Её клыки царапали мои губы; я в ответ прикусывал и истязал её. Хотелось обножить её полностью. Всё же она не совсем человек, чтобы бояться холода. Своей рукой она сжала меня снизу, теперь вызывая у меня дикий стон, похожий на рык. Я вцепился в её голову, притягивая ближе, чувствуя, как её руки, надавливая всё сильнее, заставляли меня подаваться бедрами вперёд, что было крайне неудобно. Я оторвался от её губ, чуть наклоняя голову так, чтобы лунный свет озарил её, и её сочные манящие губы, её опьянённые глаза сводили меня с ума. Вернувшись к её губам и углубив поцелуй, второй рукой я ускользнул между нами, где уже ощутил её влагу, и в этот момент её тело дернулось, она отпрянула.