Однако, когда он зашел на чердак на следующий день, я была жива.
Он повел себя уже совсем по-другому, его гнев пропал. Он поднял меня и положил на кровать.
— Ты видишь, что ты заставляешь меня делать своими глупостями, Лидия?! Ты ведешь себя нехорошо по отношению к своему отцу, который заботится о тебе, который тебя кормит… Что бы ты стала делать вдали от своего дома, без меня?
Он вымыл мои ступни. Это было очень больно: казалось, что мою плоть режут на куски ножами. Ночью я вытерла, как смогла, кожу на ступнях, и боль при этом тоже была жуткой.
Даже сам Старик, взглянув на то, что натворил, перепугался. Я это почувствовала. Он тихо пробормотал себе под нос: «Вот черт! Я не могу отвезти ее в больницу в таком состоянии!»
Он принялся осматривать мое тело, то и дело тихонько ругаясь.
— Тебе, чтобы ты поправилась, нужен покой. Я куплю тебе лекарства. Боже мой!..
Он произносил эти слова тихо и медленно, в его поведении чувствовалась нерешительность. У меня были поломаны ребра, а по всему телу виднелись синяки и кровоподтеки. Кожа была покрыта подсохшей кровью. Он смыл ее и постарался привести мой внешний вид в порядок.
— Это ерунда, это пустяки. Черт!.. Ничего, ты поправишься!
У меня защемило сердце оттого, что он выглядел таким растерянным и перепуганным. Мне казалось, что страх исходит от него, как острый запах, и я — сама не знаю почему — почувствовала в себе силу. Я приподнялась на кровати и посмотрела ему прямо в глаза.
— Да, я поправлюсь! Оставь меня в покое, и я поправлюсь сама. Но мне нужна маленькая собачка, я не хочу больше оставаться совсем одна. Я хочу, чтобы ты подарил мне собачку, и тогда я поправлюсь!
— Хорошо, я куплю тебе щенка. Принесу его завтра. А ты уверена, что поправишься?
— Да, я поправлюсь. Но сначала мне нужна маленькая собачка. Маленькая белая собачка.
9
И у меня появилась маленькая белая собачка.
Это был шпиц с заостренной мордочкой и глазами, которые смотрели на меня так, как еще никто никогда не смотрел. Я положила его рядом с собой, и он, высунув розовый язычок, меня лизнул.
Я дала ему кличку: Волчонок.
Этот маленький песик лизал мои раны, и его язык — гладкий и влажный — доставлял мне такие приятные ощущения, что я позволяла ему это делать. Он благодаря какому-то непонятному для меня инстинкту понял, что я изранена, и пытался меня вылечить.
Мне захотелось выздороветь во что бы то ни стало. Ради этого щенка.
Старик оставил меня в покое. Это было очень кстати, потому что я пребывала в таком состоянии, что малейшее движение заставляло меня вскрикивать от боли. Мой Волчонок все время меня лизал, причем делал это с такой настойчивостью и любовью, что я прониклась к нему чувством безграничной признательности. Поначалу я настроилась на то что буду оказывать Старику ожесточенное сопротивление, однако этот песик своим языком очень быстро слизал всю мою решимость.
Я впервые в жизни стала относиться к кому-то с искренней безоговорочной любовью.
Наступило лето, и я, лежа привязанной к кровати на чердаке, превратившемся в парилку, изнывала от жары. Песик тоже сидел со мной взаперти, а природную нужду справлял в углу. Старик убирал его экскременты, когда у него было на это время. От запаха собачьих какашек и жары на чердаке было почти невозможно дышать.
Я мучилась от жажды и с нетерпением ждала, когда же наступит утро, потому что именно утром Старик приносил мне бутылку с водой. Без еды я, в общем-то, могла обойтись, а вот вода стала для меня настоящим объектом вожделения. Мой Волчонок в своей меховой шубе тоже мучился от жары.
Как-то раз, когда Старик забыл принести мне воды (это, должно быть, произошло в один из тех субботних или воскресных дней, когда он ездил удовлетворять свою ненасытную похоть с извращенцами из Венсенского леса или девицами легкого поведения с улицы Сен-Дени), мне стало казаться, что я вот-вот сойду с ума от нестерпимой жажды. Чтобы напомнить о себе, я стучала по полу и кричала. У меня в горле так пересохло, что слизистая оболочка стала похожа на наждачную бумагу.
Волчонок метался туда-сюда, обеспокоившись тем, что я так сильно разнервничалась.
И вдруг я увидела, как он наклонился над своей миской, в которой еще оставалось на донышке немного воды, аккуратно взял ее за край зубами и стал тянуть по направлению ко мне.
Этот его поступок был одновременно и трогательным, и ужасным — ужасным потому, что чуть не закончился ничем. Щенок подтаскивал миску все ближе и ближе к кровати, а затем, словно внезапно позабыв о том, что только что делал, он бросил ее и, подбежав к кровати, стал лизать мне руку.