— Учту регламент, — улыбнулся я.
— А Лера… — Катя пожала плечами. — Её на комитет по этике позвали объясняться. Похоже, её эпоха быстро сменилась эпохой ай-ай-ай.
— Мир любит баланс, — сказал я.
Катя кивнула.
— Я за вас рада. Честно. — И шепнула Арине: — Напиши мне адрес нового офиса. Я уже купила кружку «Главная по счастью».
Вечером коридоры опустели. Охранник зевал у турникета, уборщица напевала себе под нос в соседнем крыле. Мы остались вдвоём в моём кабинете — в том самом, где всегда пахло кожей, бумагой, чуть-чуть — моим одеколоном и всегда — ответственностью. Сегодня запах был мягче. Ответственность сменилась свободой.
На столе лежали последние вещи: ручка, которую подарили на первую должность; блокнот с заметками от руки; старый чехол для визиток. Я провёл ладонью по столешнице, как по коже старого друга.
— Кажется, этот стол видел слишком много, — сказал я.
— Ему будет о чём молчать, — ответила она. Глаза её блестели. — Давай попрощаемся. По-настоящему.
Я подошёл и обнял её. Сначала — просто, как обнимают перед долгой дорогой. Потом — медленнее, ближе. Я запомнил изгиб её ключицы, тёплый ритм под пальцами на спине, то, как она расправляет плечи, когда моя ладонь оказывается у неё на затылке. Я целовал её неторопливо: уголок губ, линию челюсти, мягкий изгиб уха, впадинку у шеи. Каждый поцелуй — как штрих в альбоме, который забираешь с собой.
— Не спеши, — прошептала она. — Хочу успеть всё прожить.
Мы не спешили. Пуговицы отзывались тихими щелчками. Ткань шуршала. Вечер за окном стекал янтарём. Я чувствовал, как её дыхание становится глубже, как она движется навстречу — уверенно, без тени вчерашнего стыда. Я снимал с неё офис, слой за слоем — холодные правила, оценки чужих глаз, необходимость держать подбородок. Оставлял только её — живую, тёплую, мою.
Она провела ладонью по моему вороту, скользнула к сердцу, как будто сверяла пульс с собственным.
— Слышишь? — прошептала. — Это мы.
Я усадил её на край стола. Дерево тихо скрипнуло, будто признало: да, это — последняя глава здесь. Я встал ближе, прижал к себе, и мы какое-то время просто стояли так, сведённые в один ритм. Она закрыла глаза, доверившись мне без остатка, и я поцеловал её ещё раз — так, как целуют, когда не прощаются, а обещают.
Когда мы любили друг друга, не было поспешности. Не было спектакля. Было движение навстречу — мягкое, глубокое, запоминающее каждое касание. Я учил наизусть её вдохи, её тихие звуки, её пальцы, что находят мою ладонь, — и складывал всё это в память, где хранились не триумфы и не сделки, а то, что делает человека человеком. Мы будто заново обжили этот кабинет — не ради власти, а ради прощания. И когда тёплая волна накрыла нас обоих, я услышал, как она назвала меня по имени — неофициально, без дистанции, как зовут того, кто стал домом.
Мы долго сидели, обнявшись, в полутьме. За стеклом город светился, как развёрнутый атлас огней. Она положила голову мне на плечо.
— Кажется, я впервые за много месяцев дышу полной грудью, — сказала она.
— Потому что теперь мы дышим не в унисон с офисным кондиционером, — усмехнулся я. — А сами.
Она улыбнулась, лениво потянулась, подобрала расстёгнутую блузку. Я помог ей застегнуть последнюю пуговицу — медленно, будто запечатывал письмо, которое понесёт только один адресат — я. Она поправила мой воротник.
— Ты готов? — спросила.
— Да, — ответил я. И понял, что это «да» — не про увольнение. Про нас.
Мы сложили пропуска на стол. Идти было легко. В коридоре горела дежурная лампа, оставляя на полу длинные золотые дорожки.
— Знаешь, — сказала она, когда двери лифта сомкнулись, — мне как будто вернули имя. Не должность, не статус. Имя. Арина, которая любит Максима и умеет работать.
— А мне — сердце, — сказал я. — И очень конкретный план.
— План?
— Завтра в одиннадцать — переговорная в коворкинге на Красносельской. Я уже забронировал. Название обсудим. Я за «Студию», ты — за «Лабораторию». Спорить будем честно.