Так Светка с Маринкой это сразу поняли. Не то что немки на выдаче. Они ж не модельеры с кафедры марксизьма, блин, ленинизьма. Какой у них взгляд на вещи? Самый примитивный: бери сколько хочешь, но не все. А Светка с Маринкой — марксисты-максималисты, им именно все хочется. Да не по жадности, по науке. Не для себя, для тех же бедных немцев на бременском фломаркте или для русских на питерском базаре. Там же еще беднее. Недорого: по марочке за штуку. Ну, где и по пять и больше. Какая штука! Поэтому когда же тут выбирать да разглядывать: откуда им знать, кому там что понравится. Так Светка с порога командует:
— Вали кулем, потом разберем!
И все, что на полках, — в сумку! Там и бюстгальтеры для новобрачных, и спецодежда, и подгузники для бабушек. Немки на выдаче сначала их очень жалели: совсем бедные люди, как из Африки. Но когда Светка десятую пару рейтуз понесла, забеспокоились:
— Was ist los? Куда столько?
— Муж, — плачет Светка, — инвалид. Часто менять приходится.
Но немки не совсем дуры оказались, Светку с Маринкой все равно вычислили и прогнали, да прямо в Красный Крест.
А вчера приходил Костя с важным решением:
— Я решил ни на ком здесь не жениться! Правда, я баламут? Меня уже местные немцы просят: познакомь с еврейками. Такие бабы — лучше немок. Конечно, лучше. Те все с детства на гормонах сидят, их мужики не любят презервативы, а бабы — беременность. А трахаться всем хочется! Я вру? Нет? А от гормонов немки пухнут и не рожают никогда. Немцев все меньше, нас все больше. А я — один! Две наши телки тянут меня в разные стороны: в Ганновер и Ольденбург. Куда ехать? А? Никуда! Счас, говорю, поедем. Ждите терминов. У меня вообще рак желудка, может быть, от вас. Изнасиловали!
Я сделал красивую аппликацию, вырезал из цветной бумаги две надписи — по-немецки и на идиш русскими буквами: арш лох и киш мир ин тухес! По-русски это звучит почти одинаково: поцелуй меня в задницу! Ну? Знаю я немецкий после этого или нет? Конечно, знаю. И наклейки эти я прилепил на жопу «ниссана» херров Кузькиных. А у них там от прошлых хозяев тоже крутая наклейка осталась: бэби ан борт. Эти три изречения так чудесно сошлись, прямо дружба народов! Теперь Кузькины могут ехать в Ольденбург, на фломаркт.
Да, самое главное! Фирма «Олимпик», ну та, что с нас бабки тянула за гостиницу через Гюнтера, а я не дал, а все дали, а они взяли со всех, кроме меня, потому, что я не дал… — так она в полном составе села на скамью подсудимых вместе с тем чуваком из «министерства по делам беженцев». Говорил же я Гюнтеру: кушайте фаршированную рыбу, господа!
Курту я с радости сказал по-немецки:
— Курт! Есть еще правда в Германии!
Хорошо сказал, в пассиве! А он только скривился:
— Was, was? Какая правда? Где именно?
А фрау Бузу мы на прощанье всем хаймом угостили настоящим украинским борщом. Ей он очень понравился.
— О! — мурлычет. — Евреи умеют делать украинский борщ, а югославы нет, у них такая шайса получается!..
Так я ей решил добавить радости:
— Фрау Бузе! Евреи все умеют, их на Украине еще много осталось.
Она почему-то так испугалась.
Глава двадцать первая
Ехал я из Киева не помню куда. Да не на «ифе». На поезде, но тоже очень медленно. Я в плацкартных вагонах не езжу, только в купе, чаще всего международного класса. Это когда в купе четверо, и все — разных народов.
Поезд не фура, тут попутчиков не выбирают и по дороге не сбрасывают. Куда-куда? В кювет. Не со всеми же попутчиками тебе по пути. Это он, дурак, считает, что по пути, а ты присмотрелся на него сбоку, из-за баранки: нет, не по пути. Как баранку ни верти — не по пути! Значит, вылазь, дружок, и жди другую попутку в обратную сторону. А он, пока вылазит да торбу свою из-под тебя вытаскивает, да то, да это… А потом в свете фар увидишь его на обочине. Ну, столб столбом при температуре плюс четыре. Ты еще раз в карту — бабах! — еще раз на его морду, на дорогу под колесами, снова на морду. Ну, не бандит же! Так, курва курвой и совок без ручки. Но чтобы сразу к вышке! Нет!
— Ладно, — орешь, ночью я всегда ору, тихо же, ничего не слышно, — залазь, братуха, обратно. Так и быть, довезу до ближайшей тюрьмы. Ха-ха!
Сел я в купе, перед самой Германией. Время, я уже говорил, было мерзкое, страшное… Пассажиров меньше, чем поездов, поездов тоже мало, но пассажиров еще меньше. Кина нет, рестораны только для богатых, поезда только для рыжих.
Купе сначала было не международным, только я. А во мне никаких других народов, кроме одного.