На первой же остановке подсадили ко мне какого-то не очень старого деда, такого аристократического, с тросточкой, с усиками, с улыбочкой. А по перрону все какая-то девка бегала, свой вагон искала. Я ее даже захотел, а тут входит этот дед. И поезд тронулся. Не, думаю, это не она. Очень жаль!
А у нас что на пляже, что в поезде — все сразу за жрачку, как после офигенного поста. Еще и не тронулись, а дед уже так хорошо разложился, то есть весь столик уставил за четверых. А я что, голодный? Я дома все давно съел, все, что в дорогу заготовил, то и съел, чтоб в пути не испортилось. В желудке ж ничего не портится. Верно? Только вместе со мной.
Нет, вру! Остались соленые орешки в кульке. Так я их тоже разложил на столике. Сижу, грызу. Жду, когда дед свою курицу умнет с помидорчиками, с огурчиками, с салатиком, с яблочным соком. А он курицу добил, достал котлеты, открыл кильку в томате. Я уже почти весь кулек изгрыз, а он все ест и ест, ест и ест. Что ж, думаю, он такой голодный, что в одиночку есть может! Как алкоголик первой степени. Или четвертой? Блин, забыл, какая самая хреновая. Я к нему остатки орешков пододвинул, с намеком:
— Угощайтесь! — говорю.
— А вы?
— А я уже ИМИ сыт.
Он мои орешки своим компотом закусил и мне улыбнулся:
— Извините, что я вам ничего не предлагаю: все вчерашнее, боюсь, уже испортилось.
— Не сомневайтесь, — говорю, — это сразу видно по запаху. Гниль!
— Да, гниль. Все — гниль! Дожили до полного торжества капитализма, до американских орешков.
— Чем же, — спрашиваю, — вам их орешки не нравятся? Нормальные орешки, соленые, не гнилые, как ваша курица.
— И курица американская. С силиконом. Простите, вы кто по национальности: русский или украинец? Лично я — литовец, наполовину.
— А знаю, знаю… Вы хотите рассказать еврейский анекдот.
— Почему вы так решили?
— Так всегда перед этим делом. Едем в такси впятером, хорошо едем, молча. Вдруг таксер спрашивает: здесь евреев нету? Правда нету? Тогда слушайте!.. А я, вообще-то, еврей.
— Вы шутите! У вас типично украинский тип профиля, хотя вы и рыжий. У меня чутье на евреев, а про вас я сразу подумал: молодой человек из приличной украинской семьи. Сейчас это такая редкость.
— Я не спорю. Из украинской так из украинской, и не из одной, а аж из двух. А литовец — ваша лучшая половина?
Он таки доел свои испорченные продукты. Собака тоже любит с гнильцой, с запашком. Мой бокс раз нашел на пустыре дохлую кошку. Ну что бы вы с ней сделали? А он разрыл ее и пока всю не слопал, домой не ушел. Отойдет, вернется, под дождем, под снегом… Все по фиг! Ну, благородное же животное. Диванное. Он мне потом эту кошку недоваренную целиком на диван и вывалил. На, говорит, попробуй, как вкусно…
А этот не поделился. Значит, еще благородней. Я таких знаю, с усиками.
— Вот, — говорит, — мы тут гнильем давимся, а два великих народа из-за какого-то Крыма насмерть дерутся. А третий, невеликий, сидит, ухмыляется и их подзуживает. Вы меня понимаете?
— Не, — злюсь, — не понимаю, я не литовец, я украинец, как вы сами сказали. Я не понимаю: кто с кем и кого на что-то подзуживает.
— Вы что, «Протоколов» ихних не читали?
— Не, не читал. Пьесу видел по телеку: «Протокол одного заседания». Или «Прокол…»? Как коммуняки квартальную премию меж собой делили. Ну, деньги партии. А вы не видели?
— Признаться, нет. Я и «Протоколов» не читал, только тезисы, но все сходится.
А я вообще ничего не читаю. Зачем, когда времени нет, а радио есть в «ифе». Погода там, музон, затор, запор. Я тут ехал за Андрюхой на фирму, задумался о Германии, забыл переключиться и в сомнамбулическом состоянии прослушал новости. Впервые в жизни! Как раз об этих «протоколах». Пришел журналистик к Папе Васильеву из обчества «Память». Тот окружил его своими чернорубашечниками и два часа базарил о всемирной роли евреев в России. Через два часа захотел, мерзавец, горло промочить. Тут тот журналистик (ему ведь тоже охота побазарить) и прорвался:
— Господин Васильев, откуда вы все это взяли? В Библии об этом ни словечка!
Папа чуть стаканом не подавился.
— Как откуда? А вот — «Протоколы сионских мудрецов». Жиды сами прокололись две тыщи лет назад.
Тот журналист хорошим мужиком оказался. В библиотеке дорылся аж до Милюкова… Хрен его знает до кого, но дорылся точно, что все это туфта и тухлые яйца. И даже сам батюшка-государь за них охранку расстроил: мол, пить надо меньше, а писать лучше.
Пришел этот мужик снова к Васильеву. Два часа ему клизму вставлял. Видит, Папа немного отошел, даже порозовел: