— Чтоб ты сдох, скотина! Никуда больше не пойдешь!
Странно. Мы что ж с ним, один сон видели? К чему это снятся покойники? Спрошу у мамы Ани.
Глава двадцать седьмая
Я живу на чужбине. Допустим, меня тянет на родину. Теперь уже не знаю, на какую. Родина раздвоилась, размножилась, распочковалась, и каждая новая родина хочет быть моей матерью. Или уже не хочет? Но лопочет со мной на своем национальном языке.
Присмотрелся я и к Германии. Кого, думаю, она мне напоминает? Встану утром в Бад Пюрмонте, выйду на балкон — сосны вокруг, ели, даже березы местами и горы вроде Уральских. Птички поют на своем родном языке. О господи! — кричу. — Родина-мать! — Всех соседей перепугал.
— Вас ист лес? — спрашивают спросонок друг друга. — Ах, опять этот сумасшедший русский так рано проснулся! Так волком и воет. Шайсе!
Сяду я на балконе в шротное, но до меня очень дорогое кресло, курю и тоскую.
— И воздух здесь соленый, и шишками немного пахнет, и тишина весь день — оглохнуть можно, и пособие больше моей дальнобойной получки, а все-таки дома лучше… Или хуже?
Хуже-лучше, лучше-хуже… Рыжий, говорю себе, нужно срочно съездить на родину, хотя бы на самую ближнюю. На Ближний Восток. И во всем спокойно разобраться. И если станет там совсем невмоготу, остаться навсегда. Пока батя жив, пока мама Аня еще сибирские пельмени варганит, пока в Киеве еще бандиты знакомые…
Собрался я быстро. Че тут собираться в Германии, когда кругом все уже давно собрано? Все девять видов мусора под окном в кульках стоят. Эту идею я тоже хочу на Украине толкнуть, хотя… как же они там свой единый и неделимый мусор на девять куч делить будут? Но это уже ихние проблемы.
До границы с Польшей доехал без приключений и без фюрершайна. У меня его еще на Украине отняли, на память. А потом я его во Франции как бы потерял, то есть если бы он у меня во Франции был, то я б его там и потерял вместе со штанами, кинокамерой и слепой верой в Европу.
В Польше проблемы были житейские. Теперь у меня там даже рэкетиры знакомые есть — Вацик и Мацик.
Вот и украинская граница. Твердыня! Передовой рубеж! Таможня — одно слово. Сперва меня там обложили украинскими матюгами с вопросами:
— Вы звидкиля?
— Да звидтиля же!
— А куды?
— А туды!
— А до кого?
— Я должен отвечать?
— Обязаны!
— Предположим, до Иванова.
— До кого, до кого?
— Ну, до Иваненко…
— Тоди можэте ихать! Тудыть-растудыть!
Но, увидев мои немецкие номера, шеф сразу же успокоился, подобрался как-то, даже извинился:
— Пан меня простит, я здесь полночи стою. Змэрз, холодный-голодный и тому трошки скаженный. Прошу пана на Вкраину!
— А я, — говорю, — от бывших родственников ничего другого и не ждал. Зато все по-старому, ни к чему такому привыкать не нужно.
Только отъехал от таможни, подбегают два погранца. Или три? Мне так показалось, шо целый взвод! Окружили машину:
— Пан, пожрать шось е? А курнуть?
Я испугался. Но каждому в отдельности попытался объяснить:
— Пан — бедный, совсем бедный русский немец, понимаете? Ну нет у меня для всех вас милостыни сегодня! Вот, берите все, что есть.
И сую им под нос свои кредитные карточки.
— Нате, ешьте, гады, грызите!
Границу перешел благополучно. А дальше куда? Вообще-то мне на Киев. О, указатель! Читаю: «Из сэла». О, вот другой: «В сэло». Через десять километров нашел-таки указатель «на Львiв», а еще через пятьдесят снова «на Львiв», но в противоположную сторону. Все ясно, это после войны для врагов поставили, пускай поплутают!
Хорошо, что дорога не скоростная, больше двадцати-тридцати километров не дашь. И можно быть абсолютно уверенным, что больше указателей городов не будет.
Но есть указатель «главная дорога». Я водитель опытный, знаю, что главная дорога в село не заведет, только… А это шо такэ? Главная дорога прямо на глазах раздваивается, растраивается, расчетверяется, и всюду появляется тот же знак: «главная дорога».
Все! Все дороги — главные. Страна главных дорог! Кого бы спросить, какая дорога самая главная? Еду, еду. Глядь, идет какой-то поселянин. В два часа ночи. Впереди за пятьдесят километров село и сзади за двадцать. Откуда он взялся? И топает, сволочь, в кромешной мгле, и с дороги не сбивается. Как журавель, птица перелетная.