– Сложный вопрос. Вера – нечто настолько тонкое, нежное, горячее, глубоко живущее в сердце, что… Нет, вера и насилие несовместимы. Вера и милосердие – да. Хуже всего, что нас, католиков, рассматривают как политический инструмент. Ненависть к католикам есть ненависть к Испании. Неизвестно, к чему это может привести. Признаться, я очень встревожен, – сказал аббат и спросил: – Вы куда-то собрались, Рамон?
– В женский монастырь. Исповедовать и служить мессу.
– Ах да! Поезжайте. Передайте поклон настоятельнице, – промолвил аббат и с глубоким вздохом добавил: – Случись что дурное, нашим голубицам придется тяжелее всего!
Рамон выехал рано. Заря была нежно-розовой, как ладони младенца, а утренний свет золотил крыши, стены и окна домов, сверкал на водной глади каналов.
Молодой приор ехал по узким улицам и глядел на словно задрапированные в светлые ткани, с бесконечными, как бусинки четок, зубцами башни, от которых к небу поднималось чуть заметное сияние. Кровь? Нет, он не мог утонуть в крови, этот спящий в объятиях моря город, омываемый им и качаемый волнами, точно ребенок в колыбели!
Почему-то сегодня Рамона все радовало – даже вид пустого морского горизонта, порождающий мысли о бесконечном и бесплодном ожидании неизвестности.
И вот настал момент, когда полный тихой радости голос прошептал в глубине темной исповедальни:
– Это вы, святой отец?
– Да, – ответил Рамон, крепко сцепив пальцы и прижав их к груди, – это я.
Оба замолчали, внимая чему-то, пока еще неведомому им. Потом девушка промолвила:
– Какой ответ вы мне дадите, святой отец? Сегодня я не могу долго задерживаться – в прошлый раз настоятельница сделала мне замечание.
– Вот как? – медленно проговорил Рамон. – Нет, я не стану утомлять вас многословием. Мой ответ таков: монастырь – лучшее прибежище для слабых душ, стремящихся спрятаться от ударов судьбы. Здесь тускнеют тревоги внешнего мира, и это благо. А к лишениям вы привыкнете. Вера целительна, потому постарайтесь верить. Примите постриг и смиритесь.
– Вы правы, – подавленно отвечала она. – Я не хочу в мир, потому что боюсь его. Хотя еще больше меня страшит одиночество.
– Господь всегда с вами. Как только вы это почувствуете, то окончательно утешитесь. Сейчас вы находитесь в таком возрасте, когда сердце человека послушно внешним переменам. Пройдет время, и одиночество не будет ощущаться столь остро.
– Так было с вами? – вдруг сказала она.
Девушка почувствовала, как он содрогнулся там, в глубине своей клетки, – это было понятно и по его голосу, в котором угадывалось смятение:
– Мы говорим не обо мне!
– Простите.
– Вам пора идти.
– Я хотела попросить вас стать моим духовным наставником.
– Но я совсем вас не знаю, – прошептал Рамон.
– Я назову вам свое имя.
У Рамона мелькнула мысль, что он, как приор, может попросить у настоятельницы позволения увидеть девушку и поговорить с ней. Ведь она пока еще послушница, а не монахиня! Действительно, почему бы нет?
– Назовите, – сказал он и замер в непонятном волнении.
– Меня зовут Катарина Торн.
– Я спросила совета у священника, который нас исповедовал, – шепнула Катарина Инес, едва они улеглись в кровати.
– Что он сказал? – тут же отозвалась девушка.
– Он посоветовал мне остаться в монастыре. Думаю, он прав. Я боюсь мирской жизни, сейчас мне страшно даже просто выйти на улицу. По крайней мере здесь я знаю, что меня ждет, а там…
– И все же, в отличие от многих из нас, у тебя есть возможность выбора, – задумчиво произнесла Инес.
Они помолчали, потом Катарина заговорила снова.
– Я и не знала, что нас исповедует не аббат Опандо!
– Ты не догадалась по голосу? Когда говорит аббат Опандо, всегда чувствуешь, как он улыбается. А у этого священника голос звучит очень строго и холодно. И, как мне кажется, он моложе аббата Опандо.
– Ты полагаешь, он молод? – живо спросила Катарина.
– Не знаю. Пожалуй, вряд ли приоры бывают молодыми. Да и какое это имеет значение?
– Верно.
У входа в спальню мелькнула тень – мимо прошла одна из сестер, и девушки поспешно умолкли. Однако вскоре Инес не выдержала и шепнула:
– Мне сказали, что у этого священника глаза, как у Иисуса! Такие же большие и печальные.
– Кто мог видеть его глаза! Мы стояли, опустив головы и надвинув на лица покрывала! – воскликнула Катарина, пронзенная неожиданной ревностью.
– Значит, кто-то увидел, – многозначительно произнесла Инес.
Больше они не разговаривали, но Катарина уснула не сразу. Она думала о себе, о монастырской жизни, о своем отце и, конечно, о приоре. У нее появился неведомый друг, даже больше – защитник, хотя вряд ли Катарина смогла бы ответить на вопрос, от чего и как он способен ее защитить. Главное, она уже не чувствовала себя такой беспомощной и растерянной, как прежде.