– Что с вами, Рамон? Полагаю, испанское солнце куда полезнее для вас, чем наши ветры. Когда вы приехали сюда, то выглядели иначе.
– Мне приснился плохой сон, – сдавленно произнес молодой человек.
– Вы впервые увидели во сне что-то дурное?
– Нет. Просто никогда прежде это не было так похоже на правду.
Аббат Опандо опустил взгляд.
– Что с вашей рукой?
– Поранился.
Аббат Опандо покачал головой.
– Глядя на вас, можно подумать, что вы ранены куда серьезнее. Скажем, в сердце.
Рамон молчал. Он стоял, вытянувшись в струну; его остановившийся взор был пристальным и суровым.
– Вы прочли письма аббата Абеляра?
– Да.
– Вы осудили аббата и Элоизу или посочувствовали им?
– Пожалуй, второе, – со вздохом признался Рамон.
– Они искали Бога любящего, а не осуждающего. Человек имеет право на свои собственные чувства и ценности. Кстати, кто посоветовал вам прочитать это замечательное произведение?
– Одна послушница из женского монастыря.
– Вы виделись с ней?
Рамон побледнел.
– Да, – прошептал он и тут же добавил: – Это было ошибкой. Одним из искушений, посланных дьяволом. Поверьте, я уже сделал свой выбор.
Аббат усмехнулся.
– Сегодня ночью? Послушайте, Рамон, не кажется ли вам, что дьявол способен дать нам очень многое, куда больше, чем Бог? Несметные богатства, славу и власть. Но только не любовь. Вы говорите, сделали выбор? Разумом? Верю. Но не сердцем. Ибо сердце решает за вас.
– А вожделение?! – вырвалось у Рамона. – Разве не дьявол…
– Ах, вот оно что! Я говорил вам, что плоть дана нам совсем не напрасно, и умерщвлять ее вне всякой меры нельзя – это не приводит к добру. Вы добились только того, что ваши вполне естественные желания проснулись слишком поздно. Над вашей душой в юности совершили насилие, а теперь вы истязаете себя сами. Разберитесь в своих чувствах, иначе вас замучат сны. Не вините себя понапрасну. Я вас понимаю, – аббат вздохнул, – вы встретили девушку, и она вам понравилась, даже больше – вы возжелали ее. Повторяю, это вполне естественно. Я тоже не избежал подобных терзаний, был грешен и стал мудрым, возможно, лишь потому, что мне много лет. Хотя чаще мне кажется, что я глуп, как баран. Вы преодолеете это, Рамон. Вам будет больно и горько, я знаю… А теперь сядьте. Честно говоря, на самом деле мне хотелось побеседовать с вами не о ваших снах, а о куда более серьезных вещах. Вы наверняка не знаете о том, что происходит в городе!
– Пожалуй, нет.
– Позавчера были разгромлены две католические церкви, после чего в них состоялись кальвинистские проповеди. А до этого народ не допустил сожжения на площади двух еретиков, закидав камнями и солдат, и инквизиторов. Вчера в наш монастырь принесли католического священника, он был сильно избит и ночью умер. Он успел сказать, что видел повешенных монахов. Кальвинистские проповедники называют нашу Церковь «вавилонской блудницей», призывают разбивать иконы, уничтожать мощи и святые дары.
– А правительство?!
Аббат Опандо покачал головой.
– Мне кажется, будет много крови. Так что не покидайте обитель без крайней нужды, Рамон. И еще: вот ключ от монастырской сокровищницы. Я покажу вам тайник.
Лицо Рамона залила краска.
– Вы… мне доверяете?!
– Разумеется! Неизвестно, что может со мной случиться, а вы порядочный и честный человек, к тому же на редкость преданный Церкви. И запомните, я поручаю вам не только и даже не столько заботу о деньгах, сколько заботу о жизнях и душах наших монахов.
Ранним утром, еще до назначения послушаний, к Катарине подошла одна из монахинь и сказала, что ее ждут в саду.
Катарина побежала вниз, перескакивая через две ступеньки и на ходу заправляя волосы под головную повязку. Ее сердце буйно и радостно билось в такт быстрым шагам.
Утро было ненастное; ночью прошел дождь, и, хотя сейчас он прекратился, было куда прохладнее, чем обычно бывает летом. Листья на деревьях отяжелели от влаги, ветви обвисли. В воздухе витала едва заметная дымка, и сердце сдавливало ощущение глубокой пустоты окружающего мира. Катарина не удивилась бы, если бы в саду никого не было: ей внезапно почудилось, будто ее завлек сюда не человеческий зов, а голос чего-то потустороннего и запретного.
Но тот, кого она желала видеть, был здесь, он стоял в дальнем конце сада, в кольце непроходимых зарослей, у замшелой стены.
Он не двигался, и девушка сама подошла к нему, при этом ее платье промокло почти до пояса, как промокли полотняные чулки и тонкие кожаные башмаки.