Девушка прибежала в обитель растрепанная, бледная, с распахнутыми от страха глазами, в мокром платье, облепившем ноги и испачканном травой.
Когда ее принялись расспрашивать о том, что случилось, она разрыдалась так бурно, что ни монахини, ни послушницы не могли ее успокоить. Ее уложили в постель, и она пролежала весь день, укрывшись с головой, не вставая, не принимая пищи и не отвечая на вопросы.
Ночью внезапно разразилась буря; по небу неслись рваные черные тучи, дождь свирепо барабанил по крышам, дико трепетали флаги на башнях города, и одиноко завывал ветер. Катарина лежала без сна и думала. Ее счастье рухнуло, едва она посмела подойти к нему слишком близко и коснуться рукой.
Утром она встала очень рано и вышла во двор. Пустота. Никаких признаков жизни. Голые камни, ряды слепых окон, мертвенно-серая пыль. На этом неподвижном угрюмом фоне возвышался храм, тот, что прежде пленял ее своим величием и красотой. Теперь он казался гигантской глыбой, вырастающей из земли и упиравшейся в небо, глыбой, в грандиозности которой было что-то жуткое.
Катарина прошла в покои аббатисы и без колебаний попросила об аудиенции. К удивлению девушки, настоятельница немедленно приняла ее.
Катарина опустилась на колени.
– Матушка, – смиренно произнесла она, не поднимая глаз, – я все обдумала. Пошлите кого-нибудь к моему отцу. Я согласна подчиниться его воле, оставить обитель и выйти замуж за того человека, которого он избрал для меня.
Настоятельница молчала. Однако в ее глазах появился торжествующий блеск.
В то же утро испанец Эрнан Монкада подошел к дому Пауля Торна. Он был на три с половиной года старше Рамона, схож с ним лицом и фигурой. На нем был скромный камзол темно-синего цвета, перехваченный в талии узким золоченым пояском с маленькой пряжкой, и короткий плащ на шелковой подкладке, расшитый по подолу золотой нитью. Сквозь прорези рукавов-буфов виднелась ярко-желтая ткань сорочки. На груди на тонкой цепочке висел небольшой узорный крест. Гладкие черные волосы по тогдашнему обычаю испанского дворянства были покрыты тонкой сеткой из крученых шелковых нитей, поверх которой красовался бархатный берет с пышными перьями.
Прежде чем осесть в Голландии, Эрнан Монкада повидал немало стран; молодого человека воспитал отец, не имеющий привычки подолгу задерживаться на одном месте. В памяти Эрнана запечатлелась вереница мужских и женских лиц, множество рук, порой ласковых, а иногда жестоких, жующих и поющих ртов и бесчисленное количество плохо вытертых деревянных столов в душных пивных, куда любил заглядывать Луис Монкада. Эрнан не помнил, чтобы у них когда-либо было достаточно денег, потому зачастую они питались хлебом и луком и носили плетеную обувь. При этом Луис Монкада чрезвычайно гордился своим дворянством, много говорил о благородстве и чести и бережно хранил в небольшом, окованном железом сундучке украшенную фамильным гербом дворянскую грамоту. Он носил шпагу, требовал, чтобы перед ним снимали шляпу, и без колебаний вступал в драку с каждым, кто смел усомниться в правдивости его обещаний и клятв.
О своей матери Эрнан впервые услышал незадолго до смерти отца. Луис Монкада позвал к себе сына и сказал:
– Я решил рассказать тебе о женщине, которая произвела тебя на свет. Думается, ты должен услышать о ней, иначе это будет несправедливо. Ее зовут сеньора Хинеса, и если она еще жива, то живет в Мадриде. Не знаю, правильно ли я поступил, разлучив тебя с ней, но и поныне, вспоминая ее, я не жалею об этом! Почему я женился на ней? Пожалуй, по двум причинам: она была красавицей и у ее родителей имелись кое-какие деньжата. Я до сих пор помню, как она выглядела, когда я впервые ее увидел, и даже помню до мелочей, во что она была одета.
Она стояла на крыльце, маленькая, изящная и очень нарядная: лиф платья перламутрово-изумрудного цвета – такими иногда бывают крылья у жуков, – длинные узкие рукава и пышная юбка – черные, украшенные золотым шитьем, а волосы затянуты в жемчужную сетку. От нее пахло миндальным маслом и еще чем-то пьянящим и нежным. И она молчала. О да, она молчала!
Первую брачную ночь я тоже запомнил на всю жизнь: Хинеса бегала по всему дому, а я носился следом, пытаясь унять ее вопли. Да и после дело обстояло не лучше, она редко подпускала меня к себе, так что я удивляюсь, сынок, как ты вообще умудрился появиться на свет! Но главное было не в этом. Она с утра до вечера изводила домашних нотациями, каждое лишнее движение почиталось за грех, и всем нам ежеминутно грозила непомерная Божья кара! Она сжимала губы и смотрела на меня своими огромными глазами как на посланника дьявола, а потом начинала говорить. Эта женщина могла говорить часами, она ходила по комнате заламывая руки и поминутно крестилась. О чем она разглагольствовала, я уже не помню, но то, что от ее речей можно было рехнуться, это точно. Однажды я попробовал ее побить, и она завопила так, что было слышно на всю улицу! После я ее не трогал. Можно подумать, что она страдала излишней набожностью, но, по-моему, Хинеса была просто сумасшедшей. Она вбила себе в голову, что ты непременно должен стать священником. И, хотя я католик и верю в Бога, такая мысль мне совсем не нравилась. Чтобы быть добродетельным человеком, необязательно становиться священником; настоящий дворянин должен носить шпагу, а не сутану, сказал я ей. Нет, я не понимал ее, Эрнан, решительно не понимал! Когда она принялась воспитывать тебя на свой лад, моему возмущению не было предела! Тебе не исполнилось и трех лет, а она уже начала мучить тебя своими наставлениями.