Эрнан колебался. Он привык мыслить трезво и не любил попусту рисковать. Но ему было жаль этих несчастных. Его отец, Луис Монкада, почитал бесстрашных и твердых в своих стремлениях людей и ненавидел тех, кто использует для собственной выгоды власть, умение и возможность внушать страх, и, не раздумывая, бросался со шпагой в руках на защиту несправедливо униженных и слабых.
Луис Монкада не слишком жаловал священнослужителей, Пауль Торн – тоже. Первый странствовал, как вольный ветер, не признавая никаких правил и ненавидя те рамки, в какие стремилась загнать человека вера, а второй считал Церковь помехой в конкретных делах. Оба предпочитали выпить пива в таверне, вместо того чтобы слушать проповедь, развлечься с женщиной, вместо того чтобы соблюдать пост, оба ненавидели исповеди и удивлялись бессмысленной сложности и роскоши церковных обрядов и служб.
– Хорошо, – сказал Эрнан, – будем считать, что я вас не видел.
Он повернулся и ушел, но до самого вечера его преследовали тяжелые мысли. Он вновь и вновь задавался вопросом, не напрасно ли подвергает себя и своих близких столь безумной опасности?
Наступил вечер, небо сделалось красновато-лиловым, а потом – розовым с золотой каймой горизонта. Эрнан стоял на пристани и слушал грохот прибоя. День прошел. Скоро он вернется к Катарине. Он думал о ней не то чтобы с нежностью, скорее с надеждой, и вспоминал ее взгляд, в котором была неутолимая жажда познания жизни и людей.
Эрнан так сильно замечтался, что не заметил, как к нему подошел один из помощников Пауля.
– Идите скорее… Хозяин…
Эрнан не стал спрашивать о том, что случилось, он почти побежал по пристани и, еще не приблизившись к толпе людей, понял, что произошло. Там стояли Пауль Торн, его люди и еще другие – те самые, которых он, Эрнан Монкада, обнаружил на корабле. Один из мужчин, тот, что разговаривал с Эрнаном, держал свою больную дочь на руках.
И тут Эрнан услышал слова, звук которых был подобен звуку, что раздается при падении комьев земли на крышку опускаемого в могилу гроба:
– Именем Святой службы…
Он еще ни разу не видел, чтобы Пауль так испугался – до мертвенно-серой бледности, до безумства в глазах. И было от чего! Инквизиции не нужно много поводов, чтобы схватить человека, предъявить ему обвинение, конфисковать его имущество, а самого сгноить в тюремных застенках.
– Я ничего не знаю, я впервые вижу этих людей, – бормотал Пауль.
– Это ваш корабль?
– Да. И я не имею понятия, как они могли туда попасть!
– Вам известно, что Святая служба приказала тщательно проверять все грузы и не брать пассажиров? Это опасные преступники, еретики и убийцы! Когда и как вы вступили с ними в сговор?
Пауль не мог говорить, его охватил болезненный, сковывающий члены и бросающий в пот ужас. Всю жизнь он работал и боролся, не сгибаясь под бременем жизненных обстоятельств, как мог поддерживал свое дело, а теперь все пойдет прахом, он вряд ли устоит под пыткой палача!
– Ладно, забирайте их, потом все скажут, – заявил один из служителей инквизиции.
Эрнан вышел вперед. Он не помнил, что говорил, он старался быть убедительным и держаться хладнокровно. Его не прерывали. Он запомнил странное пытливое выражение в острых глазах инквизитора. Он ждал, что оно исчезнет, но оно не исчезало, зато произошло чудо: Пауля отпустили, а его, Эрнана Монкада, схватили и повели по улицам. Пока они шли, он все время смотрел на небо, боясь, что больше никогда его не увидит.
Его доставили в тюрьму и поместили в тесную одиночную камеру с толстым слоем грязи на полу и слежавшейся соломой. Здесь не было иного источника света, кроме крошечной отдушины в стене под самым потолком.
Немного поколебавшись, Эрнан сел на пол. Все кончено. На воле, чтобы отвести обвинения от Пауля, он оговорил себя, здесь же, когда его приведут на допрос, ему придется оправдываться. Эрнан слышал о том, что от ареста до объявления приговора обычно проходит много времени, едва ли не несколько лет. Значит, первый допрос может состояться не ранее чем через несколько недель. Что ж, в таком случае у него есть время подумать. Неужели его станут пытать? Каким будет приговор? Самым легким наказанием считалось бичевание на площади у позорного столба.
Эрнан представил себя в одеянии из мешковины, со связанными руками и позорным колпаком на голове. Такое не каждый вынесет, но он вынесет. Эрнан тяжело вздохнул. Что будет с Катариной? Как она воспримет известие о его аресте?
В это же время Пауль сидел в гостиной вместе с женщинами – бледной от горя, но не сломленной Катариной и притихшей, испуганной Эльзой.