Великий инквизитор не предложил просителю сесть и холодно смотрел на стоявшего перед ним молодого аббата.
– Зачем пришли?
– У меня к вам дело.
– Какое?
– Святая служба задержала некоего Эрнана Монкада, испанского дворянина, женатого на голландке.
– Знаю. И что?
– Я пришел просить за него.
– Почему?
– Эрнан Монкада – мой старший брат.
– Вот как? – Во взоре Родриго Тассони проснулось любопытство. – Насколько мне известно, у вас нет близких родственников, кроме вашей обожаемой матушки.
– Я и сам так думал… до недавнего времени. Но теперь узнал…
– А нельзя сделать вид, будто вы до сих пор об этом не знаете?
– Мои принципы не допускают совершения подобных поступков.
– Жаль. Брат аббата, обвиненный в пособничестве еретикам…
– Вот именно.
Родриго Тассони бросил на него быстрый взгляд из-под тяжелых полуопущенных век.
– Чего вы хотите? Смягчения наказания?
– Нет. Освобождения.
– Без допроса и суда?!
– Да, – ответил Рамон, и тогда инквизитор спокойно сказал:
– Вы сошли с ума.
– Нет. Дело не в разуме. Что можно поделать с тем, что начертано в сердце рукой Господа?
Родриго Тассони усмехнулся.
– Тело человека не очень твердое. Даже кости довольно легко переломать. А сердце… Случается, с помощью единственной пытки с него стирается все, что пишется годами.
– Знаю. Потому я написал письмо для епископа и оставил у моего приора. На тот случай, если я не вернусь.
Глаза Тассони сверкнули.
– Это война, аббат?!
– Нет. – Рамон опустился на колени, смиренно сложил руки и склонил голову. – Ни в коем случае. Это только мольба. Муравей не может сражаться с горой.
– Но он в состоянии ее переползти, – заметил Тассони, после чего внушительно произнес: – Я еще припомню вам этот разговор!
– А я не забуду вашего милосердия. Я верю в то, что семя, посеянное Господом, способно прорасти даже в самых мрачных застенках.
Спустя полчаса Рамону вручили желанную бумагу.
– И предупредите своего брата о том, что любое неосторожное слово может стоить ему жизни, – сказал напоследок Родриго Тассони.
Рамон кивнул. Он едва ли не собственной кровью подписал себе приговор. Теперь ему, аббату Монкада, придется жить под пристальным наблюдением Святой службы: Тассони не преминет воспользоваться любым его промахом! В таких условиях нечего и мечтать даже о мимолетных встречах с Катариной!
Его провели вниз, и вскоре он очутился в невероятно тесной, душной и зловонной камере. Здесь было так темно, что почти ничего нельзя было разглядеть. Послышался шорох – в углу что-то закопошилось. Узник, глаза которого уже привыкли к темноте, увидел фигуру Рамона, несмотря на его черное одеяние.
Послышался полный презрения и насмешливости, лишенный страха голос:
– Вы пришли меня исповедовать, святой отец? Уже пора?
– Нет. – В подземелье голос аббата звучал глуховато и немного зловеще. – Путь узника этих застенков от ареста до исповеди не менее долог и тернист, чем путь Христа на Голгофу. Я пришел сказать, что вы свободны.
Человек тотчас вскочил на ноги и, сделав шаг, очутился лицом к лицу с Рамоном. Одежда Эрнана пришла в беспорядок и пропиталась вонью камеры, он был растрепан и небрит и в то же время выглядел полным гордости и достоинства.
– Это правда? Я могу выйти отсюда?
– Да.
– Кто вы? Это вас я должен благодарить за свое спасение?
– Нет. Не меня, а вашу супругу. О том, кто я такой, я скажу вам, когда мы выйдем отсюда.
Они не разговаривали, пока не оказались на улице. Эрнан зажмурился: его ослепил свет заката. Верхние этажи домов нависали над нижними и затеняли улицу, потому внизу было очень темно, зато высокие двух-и четырехскатные крыши, изящные угловые башенки, ажурные парапеты, балкончики и эркеры сияли так, будто были сделаны из янтаря. Эрнан вдохнул полную грудь свежего вечернего воздуха, и у него закружилась голова.
Рамон ждал. Он не знал, о чем говорить. Он ощущал внутренний надлом, ему хотелось выйти из этой сложной игры. Ему предстояло обрести брата, которого он не хотел принимать в свое сердце, которого ему было тяжело полюбить.
Рамону были дороги его иллюзии, а теперь ему приходилось с ними прощаться. Он видел перед собой человека, который мог держать и держал Катарину в своих объятиях, который делил с ней ложе, строил совместные планы и имел общих детей.
Самое сложное испытание в жизни – испытание мечтой; он, Рамон Монкада, не выдержал его ни тогда, когда решил стать священником, ни тогда, когда полюбил Катарину.
Собравшись с духом, Рамон начал говорить. Эрнан слушал в глубоком изумлении; не на шутку взволнованный, он впился взглядом в лицо собеседника.