– Да. Аббат Монкада.
– Даже аббат? Не простой священник? Тогда нам вдвойне повезло. Вы испанец?
– В чем дело? Кто вы?
– Нам нужен священник, – твердо произнес мужчина, проигнорировав последний вопрос. – Вы должны пойти с нами.
Испуганная и встревоженная Катарина молча слушала. Рамон держался спокойно и серьезно.
– Я пойду, только скажите зачем. – И повторил: – Кто вы?
– Разумеется, пойдете! – Мужчина усмехнулся. – Мы те, кого подобные вам называют еретиками. Меня зовут Якоб Феннеке, я их предводитель.
– Если так, то я вряд ли смогу помочь вам совершить какой-либо обряд, – сказал Рамон.
– Речь идет не об обряде, аббат. Вы нужны нам не для этого. Видите ли, недавно умер мой брат, вернее, его убили. Согласитесь, святой отец, человека нельзя убивать безнаказанно? – Он говорил со спокойной и оттого по-особому страшной, тяжелой угрозой.
– Вы не можете сами вершить суд, – сказал Рамон. – Это противно Божьей воле. Оставьте мысли о мести.
– И это говорит инквизитор!
В смехе Якоба Феннеке звучали презрение и ненависть.
– Я никогда не был инквизитором. Я настоятель обители Святого Бенедикта.
– В душе вы все инквизиторы! Вы привыкли хозяйничать в чужих душах, как и в чужой стране! Довольно слов. Идите за нами, аббат.
У Катарины перехватило дыхание. Однако в следующую секунду она громко, отчаянно воскликнула:
– Капитан! Сделайте что-нибудь! Этого нельзя допустить!
– Сразимся, капитан? – спокойно произнес Якоб Феннеке. – Там, в лесу, у меня много людей!
Капитан не сдвинулся с места.
– К какому часу нам ждать возвращения святого отца? – нерешительно спросил он.
– Можете не ждать. Он не вернется.
Катарина подошла к человеку, назвавшемуся Якобом Феннеке, и, прежде чем заговорить, поискала что-то взглядом у него в лице. Но не нашла.
– Быть может, вам нужен выкуп? Мой отец – хозяин этого корабля. И у меня есть золотые вещи!
Якоб Феннеке внимательно посмотрел на нее и ответил:
– На свете существует кое-что поважнее золота, госпожа.
– Неужели человеческая жизнь и человеческая совесть не важнее всего? Разве аббат Монкада чем-то провинился перед вами?!
– А чем мой брат провинился перед инквизицией? Слышали ли вы, как трещат человеческие кости в «испанском сапоге», видели ли, как лопается кожа в пламени костра?! Известно ли вам о том, что инквизиторы говорят: «Истязание бренного тела во имя спасения души есть милосердие»? А еще они утверждают, будто смерть на костре искупает вину перед Богом!
– Да, это правда, потому для всех нас будет лучше, если я действительно пойду с вами, – неожиданно произнес Рамон.
– Я тоже пойду! – в ту же секунду заявила Катарина.
Он резко повернулся к ней.
– Нет!
– Да! – яростно воскликнула она и обратилась к Якобу Феннеке: – Вы были рядом со своим братом в его смертный час?
– Был, – глухо отвечал тот, – в моей душе до сих пор полыхает костер.
– И вы, – Катарина горько усмехнулась, – решили, что сможете потушить его чужой кровью?
Мужчина молчал, тогда она добавила:
– Вы не можете запретить мне быть рядом с… моим духовным наставником.
– Госпожа Катарина! – воскликнул капитан, но Якоб Феннеке перебил его:
– Мы уважаем ваше решение. В нашем лагере есть женщины, мы передадим вас на их попечение. Вы будете в безопасности.
– Кэти, – негромко произнес Рамон, – подумай об Исабель.
Она повернулась и встретилась с ним взглядом. В ее глазах был не только страх, но и горячая надежда, спасительное неверие в то, что все может закончиться так плохо.
– Капитан, – сказала Катарина, вынимая из лифа платья бумагу, – передайте это…
– Вашему отцу?
Она на мгновение задумалась.
– Нет. Не отцу. И не мужу. Моей подруге Инес Вилье.
– Госпожа Катарина, – повторил капитан, – одумайтесь. Возвращайтесь на корабль.
– Нет! – резко произнесла она. – Вы не можете запретить мне следовать велению моей совести. – И тихо добавила: – Пожалуйста, позаботьтесь об Исабель!
Они шли по лесной тропинке, и вершины деревьев блестели в лучах высокого, горячего солнца, тогда как в глубине леса было темно и прохладно. Пахло землей, листьями и цветущими травами. Катарина думала о людях, которые с радостными, просветленными лицами бежали взглянуть на огонь, когда он, шипя и потрескивая, пожирал то, что совсем недавно было живой, дышащей плотью, на жирный черный дым, клубами вздымавшийся к небу. А после того как от чужой жизни оставался только пепел, расходились, равнодушные и слегка разочарованные.
Рамон молчал. Катарина надеялась, что его вдохновляет и поддерживает ее присутствие, хотя, возможно, это только усиливало его тревогу.