– Я уже говорил, что тебе нет необходимости работать: у нас есть деньги. Если ты настаиваешь, Паола, я не стану спорить. Я сделаю все для того, чтобы облегчить твои муки.
В обители Паоле пришлось выдержать серьезный разговор с сестрой, отвечавшей за воспитание младших девочек.
– Вы хотите сделать из нее игрушку, маленькую служанку? А когда она вам надоест, вновь привезете ее к нам?
– В моем случае это исключено. Я расскажу вам свою историю.
Выслушав Паолу, монахиня заявила:
– Понимаю, при том положении, которое занимает ваш… дядя, настоятельница наверняка пойдет вам навстречу, и все-таки не могу не сказать, что наилучшим выходом для вас было бы родить собственного ребенка. Вы не сможете заменить Эвите мать: для этого вы слишком молоды.
– Я стану относиться к ней как к младшей сестре, – пообещала Паола и добавила: – Своего ребенка я никогда не рожу, потому что больше не собираюсь замуж.
Она навещала Эвиту в течение многих дней и все больше укреплялась в мысли, что хочет взять ее к себе. Они подолгу беседовали в монастырском саду, и однажды девочка сказала:
– Я не всегда верю тому, что мне здесь говорят. Я сама умею беседовать с Господом, потихоньку, по ночам, когда все спят. Я задаю ему вопросы, и он мне отвечает. Я спрашивала Бога о моей маме и о твоем муже. Моей маме хорошо в Небесной стране, она счастлива.
– А мой муж? – прошептала Паола.
– Его там нет, он еще здесь.
– Да, – сказала девушка, – он рядом с нами, он везде и нигде. Потому что он – ветер.
Армандо помог устранить возникшие сложности, и через месяц взволнованная, сияющая от радости и немного испуганная Паола привела Эвиту в свой дом. Девушка напрасно боялась: жилище, которое всего лишь день назад напоминало покинутую обитателями пустую, высохшую ракушку, наполнилось светом и жизнью.
Поначалу Эвита вела себя настороженно, хотя ей сразу понравилось все: и ржавая решетка, и сумрачная прохлада комнат, и запущенный сад. Паола пообещала, что они вместе возродят его и посадят новые цветы.
Девушка показала Эвите Мадрид, это чрево нищеты и роскоши, где одни дрожали от страха при виде тени на стене, а другие впадали в восторг от великолепия новой столицы и думали, что в этом городе для них нет ничего невозможного. Мадрид, в котором многие считали, будто им стоит поднять воротник плаща, надвинуть на глаза шляпу, взять в руки шпагу, и они сумеют дать отпор любой опасности. Сердце государства, которым правили король и инквизиция, и где, как шутил Мануэль, было два праздных сословия: дворяне и нищие.
Она купила девочке новую одежду и ради нее сняла вдовье платье, в которое облачилась два года назад.
Паола вернулась к давней привычке читать вслух по вечерам, а потом обсуждать прочитанное, что они и делали в кабинете Армандо, пока однажды Эвита не спросила:
– Почему мы живем в одном доме с дьяволом?
Инквизитор услышал ее слова и в тот же вечер, оставшись наедине с Паолой, сказал:
– Мне чудится, будто вокруг меня бушуют и сталкиваются волны и есть лишь крохотная полоска земли, на которую я еще могу ступить. Я больше не хочу оставаться в Святой палате, у меня все чаще болит сердце, и мне трудно дышать. Я принял решение уехать из Мадрида и поселиться там, где ничто не будет напоминать мне о прошлом. Моих сбережений вполне хватит на покупку скромного дома, где я смогу провести оставшиеся годы. Я прошу тебя поехать со мной. И ты, и я привыкли к монашеской простоте. Думаю, этой девочке-полукровке она тоже придется по вкусу.
– А как же дневник? – вырвалось у Паолы. – Вы возьмете его с собой?
Армандо встал, пошатнулся и сел снова. Его рот искривился, лицо побледнело, а глаза сделались колючими. Он медленно стянул с шеи ключ, не глядя, открыл ящик, взял тетрадь и сжал в кулаке.
– Давно ты о нем знаешь?
– Да. Мы прочитали его вместе с Ниолом.
Инквизитор бросил взгляд на камин, из которого выбивались язычки синеватого пламени.
– Ты сама это сделаешь или… мне?
Девушка покачала головой.
– Это не мои грехи. Хотя, возможно, мой грех заключается в том, что все эти годы я жила рядом с вами.
Армандо облизнул сухие губы и, немного помедлив, швырнул дневник в огонь. На обложке появились черные пятна, пламя лизало страницы. Тетрадь не хотела поддаваться огню, листы коробились, словно желая вырваться из объятий смерти, явить миру то, что они так долго скрывали.
Паола замерла. Ей казалось, будто вместе со струйками дыма из камина выплывают облаченные в саваны фигуры и устремляются в небо. То были человеческие души, запертые в заветной тетради.