Ответа никакого не последовало. Даже силуэт всё больше искажаться, становясь почти невидимым. По ощущениям, всё вокруг лишь гасло. Абсолютно всё.
– Господи, что ты хочешь от меня, – почти истерично прокричал он, вдруг неожиданно вспомнив о чем-то более серьезном. – За что мне всё это? За какие грехи? Господи! – прокричал он снова и в какой-то момент упал на колени, начав молиться.
Ощущения были такими, словно его почти сдавшееся тело уже погружалось во тьму. В самой кромешной тьме, через глухую и мрачную материю что-то очень сильно пыталось погрузить в страх. В самый настоящий страх, поддавшись которому, дальше, судя по всему, не было бы уже абсолютно ничего. Он молился, на что позволял разум, за какое-то небольшое время пробегая в памяти, кажется, через всё, что когда-то было у него в жизни. Большинство из этих моментов имели как раз очертания его страхов и неуверенностей, в которых он вечно утешал себя чем-то меньшим. Особенно, бились внутри воспоминания его вечного противостояния всем старцам храма. Это, кажется, было то самое, с чем он никак не мог сойтись. С теми канонами и порядками церкви, вечно придумывая что-то своё, по его мнению, куда более честное и правильное.
– Я виноват, отче. Виноват, точно. Я всегда… Я никогда больше… Я не хочу так больше жить! Прости меня, отец Михаил, – сказал он, видя, как его силуэт, заново собравшийся воедино из сотней лучей, смотрит на него вниз, кажется, пытаясь что-то сказать.
– Ищи то, что для сердца, – прозвучало из света, который почему-то казалось, всё же молчал, но доносил откуда-то звук.
После этих слов, его очертания стали убегать с концами, вместе с теми самыми пробегающими лучами, которые, по правде, делали еего облик. Они пролетали куда-то дальше и больше не возвращались.
Рома безнадежно и, кажется, с полным понимаем того, что попал в бездну, угрюмо наклонил свою голову вниз, в тьму и тяжело вздохнув, пустил последнюю, оставшуюся слезу. Он простоял так несколько минут, вдруг ощущая какое-то тепло где-то впереди. Неожиданно почувствовав, что он ещё дышит и существует, поднятая вверх голова вновь увидела невероятное. На этот раз, тот самый свет, что когда-то раньше казался довольно ярким, теперь ослепительно поражал всё вокруг, заражая этим огромную тьму вокруг, которая с живыми лучами света становилась всё меньше и меньше. Наблюдать за этим было так же интересно, как и первый раз смотреть на разрушенный Петербург. Опасная красота происходящего поистине взбудораживала его воображения, снова разогревая в нем ту самую, теперь вечно постоянную, тяжелую жизнь. Вместе с этим светом шло и тепло, которое приятно и порой даже через чур горячо обвивало тело.
Буквально уже через минуту помещение было по размеру примерно таким же, как и все остальные комнаты в здании. Свет, который когда-то жил где-то вдалеке, теперь не имел своих границ, лишь озаряя, как огромная люстра, всё вокруг. Рома оглядывался по сторонам, медленно и необъятно схватывая своими глазами всё, что видел. В особенности, ему отчетливо попадались знакомые полки книг, заваленные различными документами и множество забитых листами столов, которые сверху, словно последним слоем, были покрыты большим серой пылью.
– Эй! Ничего себя! Ох, ты ж еперный театр. Рома! – раздался где-то сзади голос Пети, который на этот раз поразил его ещё больше, чем тогда.
Он медленно обернулся и увидел, как в дверях, прямо на границе комнаты с коридором стоит тот самый Балабол-Петя, стараясь как можно проще перешагнуть лежащее там же на полу тело, отчетливо напоминающее силуэт Антона.
– Черт! Это ты его что-ли угандохал? А, какая разница?! – всё так же волнительно проговорил он и перепрыгнув через труп стал шагать прямо в его сторону.
Поначалу, это насторожило Рому, заставляя представить в голове ход действий. Особенно, после увиденного трупа Антона, он ещё больше стал думать о том, что этот чудак, крыша которого в здании съехала почти сразу же, может сделать подобное и с ним.
– А чего стоишь? Всё уже обыскал? – спросил он его, когда встретился своими глазами с ним на расстоянии вытянутой руки.
Тот лишь молчал, пытаясь как можно аккуратнее всё обдумать.
– Ого, вот это я зашел. Хе, точно то самое. Вот черт! Гребаные военные! Третий этаж, третий этаж! – как-то нервно говорил он.
Рома, став водить свой взгляд за ним, удивился всему в десятки раз больше, чем ещё пару минут назад. Теперь же, по другую сторону комнаты почти все стены были развешены чертежами и плакатами, почти на каждом из которых изображались какие-то ракеты и схемы. Он тут же зашагал за ним и подходя ближе, только больше раскрывал свой рот.