– Это ещё что? – спросил чей-то спокойный и бесчувственный голос.
– Сказали доставить в 812-ю.
– Аааа, вот оно что. Ну ладно.
Поначалу после его слов последовало всё то же бездействие и глухое молчание, а потом раздался резкий удар. Рома вытянулся, как можно сильнее, лишь только чудом сдерживая ту боль, которая вонзалась ему в ногу, как толстая игла.
– Вставай нахрен! Ты кто такой, чтобы тебя ещё тоскали? – доносился крик, где-то прямо возле его уха, параллельно смешивающийся с тяжелый и волнительным дыханием.
Снова выжившего Рому положили на пол, после чего он с первой попытки встал на ноги, не в силах контролировать боль и лишь желая, чтобы она никогда больше не повторялась.
– Вот так. Уже лучше, – сказал кто-то в начищенных, знакомых кирзовых сапогах и ушел.
Теперь каждый следующий шаг приносил с собой новый прилив пота. Его вели по каким-то темным коридорам, обшитых, по видимому, чем-то на подобии металла. Потом появились лестницы, спускаться по которым стало куда более проблематично. После снова шли коридоры, а затем опять ступени. Обойдя всё, что можно, он оказался в комнате, свет которой попадал к нему лишь из-за двери. В маленькой комнатушке, примерно три на три метра был лишь унитаз и табурет, выпирающий прямо из стены. Он прилег как можно дальше от всего этого и постарался легко вдохнуть теплый воздух. Тот сразу обхватил его в свои объятия и даже лежа на бетонном полу, Роме не хотелось о чем-то думать…
Проснулся он от какого-то звука, по-видимому, открывающейся рядом двери. Был слышен поворот ключа и медленные, тяжелые шаги, скорее всего, всё тех же темных сапог. Он уже чувствовал себя немного лучше, не считая сильного голода. Понять, где ему удосужилось оказаться, никак не получалось. Конечно, было ясно, что эта самая настоящая камера, но вот где – невозможно.
Теперь появилось то самое время, когда полуспокойная тишина заставляла вспомнить о том, кто он такой? Никто не тревожил напомнить себе, что ещё несколько дней назад было его жизнью?
Как тяжелый груз ложилось ему на сердце осознание того, что с ним происходит? До последнего не хотелось верить во все то, что пришлось увидеть? Пожалуй, самая тяжкая ноша сейчас висела из-за тех двух парней, которых тогда убили в подвале. Ещё совсем юных, не осознающих, что такое жизнь? Двух молодых душ лишили жизней из-за того, что он просто испугался… Ещё большим страхом становилось осознание того, как повел он себя потом и как даже не попытался их спасти, хотя бы что-то произнести в их защиту.
Всё ближе и ближе становились слова Сереги о «новом мире» и чем больше приходило невероятное понимание, тем меньше хотелось знать о всем этом что-то ещё. Хотелось лишь просто вернуться в храм, попытаться там начать жизнь и не видеть всего этого, лишь вдыхая повсеместный, грязный и холодных воздух, который был сейчас даже в этой странно-теплой камере.
– Может быть, всё неспроста? Что если Господь меня видит и слышит? – думал он, ещё больше гневаясь на себя за всё содеянное.
Понимать, что Бог всё видит и что всё то, что случилось, давалось лишь как испытание, было тяжело. Как-то оправдываться в маленькой камере за все те моменты, в которых он лишь струсил, казалось, было самым глупы сейчас, хоть и на самом деле немного хотелось.
Ещё неделю назад, внутри него сидела личность, которая считала себя тем, кто спасает души людей, защищая их от тьмы. Он ощущал себя рабом божьим, прямо и уверенно несущим свой тяжелый крест, дававший ему умиротворение и спокойствие. Конечно, в это тяжелое время многое изменилось, но не его долг к вере. Рома сам прекрасно понимал, что никогда не был таким же сильным и близким к богу, как, к примеру, отец Михаил, но им всегда ощущалась эта близость к Господу, дававшая понять, что он на правильном пути.
Отец… – лишь сейчас становился хоть немного ясным его отказ в постриге, который казался Роме единственным верным путем. А тогдашняя злость на него теперь лишь больше заставляла горевать по тому времени и по тем ошибкам, что сам он не сумел исправить, хоть и под конец хотел. Ведь чуял же как-то настоятель, что испытывает тот злость к нему. Знал это и говорил, но только под конец, так и не дав полностью осознать всё, лишь оставляя на его душе большой и холодный камень скорби.
Монашеский путь… А ведь на самом деле, получается, что никак он не был готов к этому. Все его доводы сводились лишь к одному – невезение. Полнейшая неудача в обычной мерзкой жизни – лишь только она способствовала его выбору, ждать которого пришлось немало лет.