– И к чему ты мне это…, -неожиданно сказал он этому незнакомому человеку, сразу же, ещё более неожиданно, получив тяжелым кулаком прямо в лицо, оставшись держаться на скрипящей табуретке.
– Да к тому, что вы весь русский народ в рабов превратили! Вы рабами правили, а вами, такими же рабами, только более умными – власть! Вот и конечно, когда война случилась, все сразу обосрались. Из за вас нам теперь приходится страну с колен поднимать. Где ваши православные? Где, скажи мне? Ни одного нет! А если есть, так сидят себе тихо в закрытых городах и не высовываются. Жрут свои бабки до сих пор, наверное. А людям обычным что? Подыхать от голода и холода, да? А господь там потом, после смерти поможет, точно.
Этот человек, разгневанно, с покрасневшим и искренним лицом двинулся в сторону двери. Открыв её и сделав шаг вперед, он неожиданно снова зашел назад, посмотрев на разбитое, окровавленное лицо Ромы.
– Пока живой, буду вас всех, сектантов, истреблять. Жизнь отдам ради того, чтобы нормальных и сильных людей вырасти.
Потом мигом исчез, оставляя лишь где-то в коридоре всё тот же быстрый звук, наступающих на бетонный пол, кирзовых ботинок. В комнату зашел тот человек, что доставил его сюда, быстро застегнул наручники и повел по тому же самому направлению, наверное, в ту же камеру.
Кажется, теперь всё становилось хоть немного ясным и понятным. Теплая и сыроватая комната уже никак не вызывала хотя бы малейшего спокойствия, с каждой минутой всё больше заставляя его бояться. Страх какой-то безысходности начинал разъедать совсем по-другому. Глубокие чувства в один момент немного вылезли из него наружу, с огромным страхом пытаясь осознать, что на самом деле происходит? Ещё неделю назад он не мог себе представить, что в мире сейчас происходит такое, а тем более, что всё это будет происходить именно с ним. Какие-то резкие и одинокие мысли проскакивали в его голове, пытаясь поверить, что всё это не правда и что, может быть, он спит? Были даже и варианты того, что это часть какого-то плана Сереги, которая обязательно должна хорошо закончиться. Но пока что, большая часть выдуманных предположений сводилась лишь к тому, что он с полностью поникшим видом примерно понимал всё происходящее. Теперь слова командира однозначно имели вес той самой правды, которые ещё пару дней назад просто не хотели восприниматься, как слова о настоящем. Получается, что на самом деле была какая-то война и то идиотское радио, что ему приходилось слушать почти год, по сути, несло обычную, пропагандитскую чушь. Но всё же, больше всего ему не удавалось хоть немного понять, зачем люди стали так относиться друг к другу? Ему не хотелось верить, что такие же тогда убили Марту и других жителей? На самом ли деле они на столько обезумели, что стали убивать из-за веры? Просто из-за того, что человек нёс свой крест, никак не причиняющий вред другим? Чем больше он пытался в это углубиться, вспоминая всё старое и новое, пытаясь собрать это в одну кучу, тем чаще с его глаз на холодный пол капали слезы. Усталость от всего в какой-то момент настолько завладела телом, что ему больше просто не хотелось в нем быть. Это мерзкое чувство ещё умудрялось добить ощущение предательства, которое он не раз совершил, опасаясь лишь за свою никчемную жизнь. Что, если бы он ещё тогда, при знакомстве с Артуром, сказал ему, что он священнослужитель? Может, тогда бы всё и закончилось? А если бы он это сказал возле заправки? Правда, лишь Серегин совет на этот счет хоть немного успокаивал его, надеясь на малейшую пощаду.
– Господи, – вслух проговорил он. – Пости ты меня грешного. Отпусти мне все мучения мои. – С его лица жадно текли всё те же слезы, а он молился, в этот миг, никак не думая о чем-то другом.