– Отойди от моих вещей, – сипло и тихо проговорил этот дед, хватаясь за висящее на спине ружье.
– Хорошо, хорошо. Я сделаю всё, как скажете. Извините нас, – стараясь так же тихо, чтобы не разбудить других, шептал ему он.
– Какое нахрен извините? Тебе тут что, прощальный дом? Кто такие? – спрашивал он, бегло и как можно внимательнее осматривая, лежащих в разных углах комнаты, ребят. – Какие…? За кого?
– Мы одиночки, – как можно увереннее сказал Рома, боясь, что за этим ответом последует ряд вытекающих вопросов, ответить на которые он будет не в силах.
– Я так и поверил, конечно. С такими-то стволами и одеждой только одиночки и ходят. Если сейчас не признаешься – всех на тот свет отправлю. О, Господи, за что мне всё это? – проговорил задыхающийся старик, тряся ружье.
– Я… Мы, правда, одни. Я вам честное слово даю. Я священник, отец. Помилуй. Не стреляй.
– Молчать, – резко и гораздо громче сказал он, ещё больше начиная трясти своими дряхлыми руками. – Про веру будет мне ещё тут что-то рассказывать. Сопляк.
Никогда ещё Роме не казалось раньше, что может наступить момент, где его слова о вере будут настолько ничтожными и неправдоподобными, что держа икону, в него будет целиться такой же христианин. На некоторое время даже хотелось сказать ему тогда – стреляй, но всё же трусость давала напомнить о себе. Направленное дуло трясущегося, недоверчивого деда сейчас выглядело очень даже опасно.
Он поднял выше трясущуюся и мокрую от потных рук икону, и стал молиться. Он старался без особого страха креститься, ощущая холод, который доносился вместе с тяжелым дыханием этого пожилого человека. Сейчас хотелось, чтобы Господь помог. И не ему, а этому человеку, ведь больше всего было жаль именно его. Вероятно, одинокого и оставленного теперь ещё без жилища старика, чей вид уже почти напоминал смерть.
– Что ты делаешь, идиот? Думаешь, меня так заманить можно? Думаешь, я поведусь на твои уловки? И не таких видал. Из трех лагерей сбежал. Тебе, сопляку, такие вещи даже и не снились, так что не возьмут меня такие штучки. Лучше не делай этого. Это моё, – громче сказал дед, лишь больше начиная волноваться и заводиться.
Ситуация становилась такая, что с каждой секундой ясность дальнейшей развязки событий становилась понятнее. Дыхание ощущалось лишь глубже, а пот тек с обоих тел всё быстрее.
Резкий звон, заставивший Рому упасть на пол и сжать свою голову как можно сильнее, прозвучал так неожиданно и так больно, что на какую-то долю секунды ему показалось, как стреляли в него. Лишь только когда сильный звон приобрел постоянное место и боль начала расходиться лишь по голове, стало ясно, что его не задело.
Пронизывающие всё тело боль в ушах иногда впускала в его мозг какие-то крики, очень похожие на голос Артура. Освободить свои уши от рук и поднять голову с пола сейчас как-то не особо представлялось возможным, поэтому эта мысль отходила на второй план, всё же давая боли преимущество.
Это продолжалось примерно секунд десять, пока его волосы не схватила чья-то рука и резким движением дернула, как можно выше. Только тогда его болезненное тело смогло встать и голова уже начинала быстро оглядывать все те лица, смотрящие на него. Артур стоял ближе всех и что-то кричал, донося до него лишь небольшие отрывки и свои слюни, часто долетающие прямо до его глаз.
Вдруг, он схватил их непутевого товарища за воротник и наклонив свой взгляд на его руку, сначала замер, а потом, всё же, спустя пару секунд, снова оживился и первым резким движением зарядил своим кулаком прямо в ту самую звенящую голову.
– Мудак! Лучше бы тебя нацыки грохнули, тварь, – это было первым, что услышал он после того, как слух, по всей видимости, вернулся.
Это случилось почти сразу после удара. То-ли от него, то-ли от бетона, об который голова ударилась довольно не слабо. Хотя, сейчас не это было столь важным.