Как-то в мае он пригласил меня придти к нему на работу. Закончив школьные задания и наспех поужинав, я выбежала из дома. Помню, было ещё светло. Уже по-летнему тёплый вечер доставлял истинное наслаждение пением птиц, цветущими деревьями и кустами, солнечными россыпями одуванчиков на изумрудной благоухающей траве.
Я шла быстро, и сердце замирало от одной лишь мысли, что я иду к нему — к самому любимому и дорогому на свете человеку. Скоро увижу его, услышу голос…
«Бог пришёл ко мне в твоём образе, Я узнала сразу в тебе Его:
Глаза, словно птица над пропастью, И свет, и добро, и тепло.
Кажется, я начинаю писать стихи! — пронеслось в голове. — Эрик бы никогда не позволил мне сравнивать его с Господом. Но Бог для меня — любовь, а любовь — это ты!» Пройдя незаметно для себя весь путь от дома до музея, остановилась отдышаться. В парке дурманяще пахло хвойным духом отогревшейся на солнце туи.
Сколько раз я проходила мимо всего этого и никогда не думала, что этот парк станет для меня так прекрасен и мил, каким стало всё вокруг только лишь потому, что напоминало о нём.
Сам музей уже был закрыт. Из высокой трубы над крышей возносился к небу сизый дымок. Отыскала дверь, ведущую в подвальное помещение кочегарки. Постучала. Эрик был в старом свитере, весь перепачканный углём:
— Ой, привет, заходи! Прости, что так встречаю, сейчас умоюсь. Садись.
— Вы ещё топите? На улице же тепло?! — спросила я, оглядевшись вокруг.
— По ночам ещё прохладно, нужно поддерживать постоянную температуру. Старинные экспонаты плохо переносят перепады тепла и влажности. Чтобы предотвратить появление сырости, приходится подтапливать. Здание старое, толщина стен — полметра, тут и летом холодно… — доносился до меня его голос под журчание воды.
— Ну вот, я готов!
Его сияющее мокрое лицо заставило меня улыбнуться.
— Осматриваешься? Видишь, какие у меня здесь владения?!
— О, да! Не всем так везёт.
— Я тоже так думаю! — он вытерся полотенцем и взъерошил влажные волосы на голове, потом причесался.
Возле топки огромная куча угля. Напротив, в нескольких метрах от неё, небольшая тахта для ночлега. Рядом стол, заваленный учебниками Эрика, книгами и тетрадями, чайник, несколько кружек, бутерброды, завёрнутые в газету. Под потолком тусклая лампа и ещё одна — на столе. Окон в этом полуподвальном помещении нет, здесь царит полумрак днём и ночью. Душно, пахнет углём и пылью… «Что же вызвало во мне такой восторг? От чего так бешено стучит сердце, словно я проникла в святая святых?» Я пребывала в каком-то феерическом состоянии лёгкого душевного помешательства, меня восхищало всё, к чему когда-либо прикасались его руки. Даже лопата для угля казалась бесценной, дороже всех экспонатов музея, хранящихся наверху. Кочегарка, словно святилище, в котором ОН проводит ночи… Мышцы на руках красиво напряглись, когда Эрик, открыв огненную пасть ненасытного дракона, подбросил новую порцию чёрного золота. Пахнуло жаром. «Я бы и ад, наверное, полюбила, если б он был там…»
— Уроки сделала? — спросил Эрик серьёзно, прямо как моя мама.
— Конечно! — хвастливо ответила я. — А ты? Хочешь, помогу?!
— Смотри, получишь завтра двойку, пеняй на себя!
Мы оба рассмеялись, Эрик — круглый отличник, несмотря на работу по ночам, и я — лоботряска с одной любовью в голове, ничего не скажешь, парочка, что надо! Захлопнув топку, он сел рядом со мной, вновь вытирая руки.
— Может, попьём чаю?
— Разве что за компанию с тобой, я уже поужинала дома.
— Он включил чайник и развернул бутерброды, вкусно запахло колбасой. В углу каморки висела гитара, заметив её, я спросила:
— Эрик, ты играешь?
— Немного. — брови на его лице сдвинулись, и взгляд стал хмурым. — Раньше часто играл, меня отец учил, он был хорошим музыкантом. Теперь, когда его не стало… я редко беру её в руки, притащил сюда, чтоб дома она маме глаза не мозолила.
— Хотелось бы послушать!
— Разве что для тебя! — Эрик улыбнулся. Сняв гитару с крючка, на котором она висела, одел через голову широкий ремень, нащупал пальцами струны, слегка подправил тональность звучания. Я обратила внимание, какие у него длинные музыкальные пальцы. Чёлка, свисая, почти прикрывала глаза, он был сосредоточен на настройке инструмента, а я ловила каждый момент, когда могла «безнаказанно» любоваться его чертами. Мы встретились взглядом. Сколько грусти я увидела в нём, необъятной глубокой тоски… Захотелось прижать его к сердцу и никуда не отпускать.
«Моя любовь может сделать тебя счастливым!» — всё труднее становилось сдерживать свои чувства. Не знаю, понимал ли Эрик это, и что происходило в его душе?