— Случайность, — стекает с моих губ.
Кукла равнодушно роняет:
— Всякая случайность закономерна, — и нажимает кнопку. В сердцевине аппаратов за ее спиной начинается жужжение, гудение. Через несколько минут миниатюрный жук умолкает, и в гибких пальцах куклы оказывается заветная ампула. Продукт иллюзиона.
— При введении препарата внутрь соблюдайте меры предосторожности, — регистратор так суха, что напоминает скрученный холодным воздухом осенний лист. — Может возникнуть головокружение, поэтому сразу после инъекции лучше полежать.
Я слышу это на протяжении вот уже пяти лет, но благодарно киваю. Заполняю лестными выражениями пространство помещения, и, бережно упаковав ампулу, спешу к выходу. Дернув дверь на себя, стукаюсь о железную грудину тяжеловеса. Однако, забываю рявкнуть упрек. Время пошло. Мне важно поскорее добраться до дома. В условия относительной стерильности. На улице глотать раствор не рекомендуется: могут образоваться ненужные примеси и придется целый месяц провести в стационаре, очищая организм.
Бегу, бегу, бегу по вечерней оживленности улиц. Навстречу мне тоже пролетел кто-то с трепещущим взглядом. Нас, получивших новую порцию любви, можно узнать в толпе. Ко времени расхода препарата мы иссякаем. Словно высыхаем, как забытая земля в цветочных горшках. Мы — картонные человечки. И единственное наше достоинство в этот период — трезвость ума. Очень много экономических достижений приходится именно на этот промежуток времени. Любой работодатель приберегает сложную и трудоемкую работу к соответствующей фазе человеческого состояния. Все просчитано в Управлении кадрового потенциала.
Дома я укладываю на батареи мокрую одежду: за несколько шагов до подъезда небо вдруг сделалось плачущим. Терпело, терпело и разревелось навзрыд дождем. Под каменный козырек, жалобно мяукнув, скользнула кошка, и, поскольку мы с ней совпали в холодной сырости вечера, глянула на меня жалким, просящим взглядом. Пришлось впустить.
От промокшей одежды пахнет осенью. Тишина. Только по подоконнику бьют частые капли.
Нужно вымыть руки и аккуратно избавиться от верхней части ампулы. Это нетрудно. Это умеет делать и мой тринадцатилетний сын. Их учат в интернате точным и выверенным движениям. А также лаконичным фразам, умению рассчитывать свои силы, умению выходить с достоинством из неожиданных ситуаций, а также умению быть всегда и во всем успешными. Приезжая на выходные из своих загородных пенатов, мой сын начинает смотреть на меня снисходительно. Причмокивает иронически, когда я совершаю очередную кухонно-уборочную промашку.
— Твоя программа устарела, — бросает вежливо он, и погружается в мультимедийное поле своей комнаты.
Когда запас моей любовной инъекции иссякает, я ругаю его, упрекаю, награждаю диковинными прозвищами. Он уныло переключается на программу успеха, которая сдержанным, строгим голосом трудолюбиво повторяет, что все мои слова — ложь. Все они — результат собственной неудовлетворенности. Внутренний защитник моего сына тактично рекомендует мне заняться психологическим тренингом и взять консультацию у известного медицинского светила. И я вяну. Как подбитый внезапным морозом саженец, стелюсь по полю нашего с сыном несосуществования.
Когда я роняю взгляд на фотографию в рамочке, ампула в моих руках начинает мелко дрожать. «Эмоциональный перерасход», сделала бы заключение белая кукла из пункта выдачи. Они все знают, эти регистраторы человеческих чувств. Их обучают этому в закрытых элитных университетах. Странно, но я уже не чувствую к ней ненависти. Может быть, в предвкушении терпкого вкуса бесцветной жидкости, которой вот-вот суждено обволочь стенки моего желудка?
Я смотрю на залитое небесными слезами окно. От фар изредка проезжающих машин оно, словно вздрагивает ослепительными всполохами. Почему я не зажигаю свет? Ведь при приеме важно не пролить ни капли драгоценной жидкости.
— Ваш эмоциональный баланс приближается к нулю, — бесстрастный голос индивидуального контролера, выплюнутый из компьютерного монитора, напоминает мне о главной задаче сегодняшнего дня.
— Да, да, — торопливо успокаиваю досужую железяку.
Ложусь на диван. Я помню этот вкус перезревшей вишни.
Сначала он, будто капля клея, застывает на языке. Потом мягко и неотвратимо ползет улиткой вниз. В глубину. И оттуда, миллионами крохотных брызг ныряет в кровь. Неподготовленный человек от этого жаркого па может не удержаться на ногах.
Но я — опытный ампулист. Вот уже пять лет я принимаю препарат, призванный вернуть человечеству утерянный навык любви. Наверное, когда-то все мы им владели. Об этом вспоминают долгожители, и об этом говорит фотография, которую мне показывали в ячейке моего семейного архива в Хранилище Главной администрации. На ней на меня смотрит мама. Она смотрит так, будто любуется. Будто прикасается ласково к пушинкам моих волос, будто целует покатый холмик моего лба, будто сжимает нежно теплую мякоть моей ладошки. И хотя фотоэкскурс длится всего несколько минут, я помню этот осязаемый взгляд до сих пор.