Любопытно, что под «домом» можно понимать и страну, и, собственно, народ. Суть, в общем-то, не меняется. А, возможно, это единый образ, ведь страну от народа отделить невозможно. Её историю пишут домоуправы — романтический утопист, реформатор и узколобый прагматик. И это, думается, очень точная находка — вложить архивы жизней в руки летописцев-домоуправов, как и вообще, сделать домоуправов — летописцами. Кого каждый из них олицетворяет — задача, отданная на усмотрение интеллектуальной читательской аудитории. Домысливать можно во всех направлениях, кому что нашепчет фантазия. В этом, кстати сказать, большой плюс романа — ничего не навязывать, оставлять поле воображения свободным от пугал-ярлыков. Однако, в то же время, автор не допускает мыслей на отвлеченные темы. Роман для этого снабжён эпизодами, иллюстрирующими и демонстрирующими жизнь такой, какая она есть не на бумаге, а в реальности (разговор в закусочной лысого, толстого и рыжего). И неважно, что разговор идёт между умершими людьми. То, что произошло до их кончины, не требующая пояснений, узнаваемая действительность. Из этой же серии иллюстраций — исповедь врача перед отцом Мануилом. В подобных эпизодических вкраплениях авторская позиция становится выпуклой. В них появляется эмоциональность и экспрессивность. Возможно, они необходимы автору, но поскольку тем или иным ракурсом развернуты к одной и той же проблеме, могут и кажутся избыточными. Так же как и избыточной кажется гротесковость имён-фамилий персонажей — Рябохлыст, Кожакарь, Хлебокляч, Гордюжа, Кульчий, Люсый и т. п. В романе они не обыграны. Возможно, их «говорящесть» и могла бы что-то сообщить читателю, но его неискушенность тому помехой. В этом плане беспроигрышен салтыково-щедринский подход. Правда, одна «говорящая» фигура всё же обнаруживается — Людвиг Циммерманович Фер. По тому, как развиваются события в доме, без него, конечно, не обойтись. Но уподобляться классикам литературоведения и твердить о мистической линии романа будет неверно, поскольку мистицизму здесь отведена едва ли не главная роль. Роман им пропитан, но, если прибегать к сравнению, этот яд не настолько сильной консистенции, чтобы не разглядеть за иррациональностью абсолютно земные, читаемые помыслы, поступки и дела.
На общем добротном полотне романа достаточно ярко выделяются отдельные узоры. В частности, чрезвычайно тонким, щемяще правдоподобным выглядит монолог ожидающего жену писателя. На мой взгляд, это одна из повествовательных жемчужин, заслуживающая статуса отдельного рассказа. Подобные вставки позволяют разглядеть в галерее персонажей-пороков, персонажей-явлений, персонажей-ситуаций портреты обычных людей. Однако, в то же время, они нарушают единый рисунок романа уже тем, что стоят особняком и вообще-то в построении целостности картины не играют важной роли.
Роман «Дом» — серьёзное произведение, и важно, что он, как квинтэссенция мыслей и чувств художника, обладает способностью передавать их читателю. Заставляет размышлять. Но есть в романе одно «но», способное перевесить все вышеобозначенные достоинства. В нём царит и властвует безысходность. Просвета нет. Выбор, правда, есть, однако негустой — сумасшедший дом, кладбище за каналом и заграница. Да, найдутся люди, смакующие и наслаждающиеся болью, но их, всё же, меньшинство. Большинство же ищет света в конце тоннеля или катарсического омовения души. В «Доме», увы, окна зашторены и двери заперты. Лишь единицы могут оказаться среди желающих посетить его…
При всей кажущейся простоте, жанр интервью требует к себе много внимания. Прежде всего, нужно постараться «разговорить» собеседника. То есть зарядить его батарейкой собственного энтузиазма и получить в ответ не меньший заряд готовности к монологу. Самую большую трудность здесь представляют чиновники, поскольку их казеннообразное мышление не дает им не то что прибегать к метафорам, но и элементарно демонстрировать личное отношение к тому или иному событию.