Достав две свои огромные папки с документами, указанными в приглашении на интервью, я положила их на краешек стола со своей стороны. Он приказал убрать, и я, лихорадочно доставая из папки, неудобно расположенной на коленках, ту бумагу, которую он просил, рассыпала всё, что было сложено по порядку.
Всё выражение его лица показывало, что я ему не симпатична, что он превосходит меня и, была бы его воля, он не дал бы мне никакого гражданства, но, к сожалению, ему не за что зацепиться… Не поняв его вопрос, а может, акцент, я переспросила, сказав, что я не поняла, на что он буркнул: «Ты НИЧЕГО не понимаешь!»
Мгновенно взвесив размер оскорбления и возможные последствия моей возмущенной реакции, я глупенько хмыкнула, обозначив реакцию женщины в комической ситуации, и отнесла мысленно его реплику к моему более чистому произношению, что его задевает. Эта утешительная мысль помогла проглотить обиду (впрочем, вся ситуация была и вправду комичной).
Далее офицер прицепился к безупречным бумагам мужа, кстати родившегося, в отличие от самого вопрошающего, в благословенной Америке. Я предложила спросить самого мужа, так как он здесь, в зале ожидания. После грубого «Нет!» и очередного вопроса и моего вторичного предложения пригласить мужа он сказал: «Зови!» Я понеслась, роняя бумаги из папок на пол, к двери наружу, позвала мужа, и мы опять уперлись носом в крепко запертую от просителей свободы дверь.
Стояли мы долго, несколько минут. Я сначала деликатно скреблась, потом стала тихонько постукивать, потом громко стучать… Наконец дверь отворилась, и незнакомый офицер с удивленным лицом уставился на меня с немым вопросом: «Чего надо?» Тут подплыл мой коренастый и произнес: «Это ко мне!» — и мы с мужем последовали в его закуток.
Я засуетилась, убирая папки со второго стула, чтобы муж сел, но грозный прокуратор рявкнул: «Он не будет сидеть!»
Долговязый по сравнению с коренастым, мой сильно немолодой муж стоял перед столом и оправдывался за свои документы, а я, онемев от, мягко говоря, невежливости, суровости происходящего, даже не прислушивалась. И не помню, сидел ли офицер или стоял у своего стола. Когда я потом поинтересовалась у мужа, тот ответил, что офицер сидел перед ним.
Наверное, бывшему неамериканцу хотелось полностью насладиться своим превосходством над интеллигентом, стариком, урожденным американцем, отплатив за унижение в прошлом.
Может быть, мой анализ ошибочен и объяснение неверно, но то, что воспитанием данный человек не блистал, это уж точно!
Отпустив бедолагу-мужа мановением руки, властитель ситуации подождал, пока я с трудом помогла своему спутнику найти выход из тягостного бюрократического лабиринта на волю.
Вернувшись, я стала отвечать на вопросы по истории, государственному устройству своей новой родины. Он задал мне все десять положенных вопросов, формулируя их чуть по-другому, чем это представлено в подготовительных пособиях, но я справилась с девятью легко. На один, не отвеченный впоследствии ни одним американцем или сдававшим этот экзамен, я ответила неверно, назвав другое, тоже малоизвестное имя.
Показала-таки свои знания…
Офицер сунул мне бумагу и велел подписать. На вопрос «что это?» он недовольно проворчал, что я прошла испытание и немедленно иду присягать новой родине в соседнем зале.
Я обрадованно засуетилась, засияла от радости, переспросила для уточнения счастья и удивилась, что ни рукопожатия, ни поздравления, ни улыбки не получила. Он был суров и неприязнен ко мне.
Может, он не любит русских, или мой еврейский нос ему ужасно несимпатичен, промелькнуло в голове. Но счастье уже заливало лицо, шею, грудь и прочие части тела.
Я, как чумная, схватила в охапку рассыпанную тонну бумаги, запихала в сумку и красной пулей вынеслась вон в ожидальный тихий зал. Внутри всё пело и плясало…
Я подлетела к мужу, плюхнулась на стул и, отметив на часах 25 минут до присяги, притихла, не веря в окончание пятнадцатилетней дороги к равноправию с окружающей средой.
Подумав об офицере — неприятный человек с гипертрофированным чувством собственного достоинства, как у людей с комплексами, — я тут же испугалась, обвинив себя в расизме. Спросила мужа — мерило справедливости и толерантности, — свободного от предрассудков, его мнение об офицере, и он сказал: «Холодный, неприятный человек!» — ни словом не обмолвившись об унизительном допросе, учиненном ему, когда он стоял перед этим чиновником, скорее всего недавно бывшим иммигрантом.