До сих пор Самойлов вообще в моем присутствии общался, если это, конечно, можно назвать общением, с женщиной только один раз. Это когда он что-то небрежно-приветственное обронил секретарше Лидочке в приемной своего банковского кабинета.
Да и теперь вышедшего нам навстречу человека трудно было бы назвать просто женщиной… Она заслуживает того, чтобы ее описать подробнее.
Прежде всего женщина была очень крупной. Не в том смысле, что толстая или расплывшаяся, нет — она была именно крупная. Как будто природа, работая над мужским телом, вдруг решила пошутить и придать этому торсу женский пол. Лицо у нее было довольно приятным — насколько, конечно, можно применить это слово к мужеподобной женщине. Глаза ее тоже глядели по-мужски жестко, холодно, оценивающе, я бы сказала, раздевающе. Открытые плечи, судя по всему, «накачаны» на тренажерах, руки играют мышцами. И мощные груди между этими клубками мускулов смотрятся совершенно нелепо.
— Здравствуй, хозяюшка, — приветливо заговорил с ней Вячеслав Михайлович, здороваясь за руку. — Давно не виделись. Вот решил тебя проведать…
Голос у нее оказался под стать внешности: сильный, низкий, какой-то рокочущий.
— И правильно сделали, Вячеслав Михайлович: давненько вы нас не навещали.
— А я к тебе с гостьей, хозяюшка.
— Я уже вижу, — теперь уже откровенно воззрилась на меня непонятная женщина.
— Знакомьтесь: Настоятельница — Барби.
— Как? — не поняла хозяйка. — Почему Барби? — она была искренне удивлена.
Я уже и сама не раз успела раскаяться, что в тот день столь опрометчиво ляпнула именно это имя. Но теперь отступать было уже поздно. Поэтому я тоже уставилась на нее дерзко, с прищуром.
И спросила с вызовом:
— А почему Настоятельница? Позвольте узнать, какого монастыря?
Вячеслав Михайлович громко расхохотался. На что уж Шкаф никогда не позволял себе такого — и тот хохотнул. Рассмеялась и хозяйка.
— Колючая, — прокомментировала она. — Люблю колючих… — и пригласила: — Прошу в дом!
Мы прошли через одни двери, вторые и оказались в небольшом коридорчике. В него выходило несколько дверей.
— Вы бы знали, Вио… Барби, сколько телекамер сейчас на нас нацелено, сколько мужчин разглядывает вас, какими репликами они обмениваются по вашему поводу, — сообщил Вячеслав Михайлович, едва не проговорившись, назвав меня настоящим именем. — Кстати, специальная аппаратура уже проверила нас на наличие оружия…
Я невольно покосилась по сторонам, но, естественно, ничего не увидела. Зеркало, вазочки с искусственными цветами, оригинальные светильнички по стенам…
С чего это вдруг он решил мне об этом сообщить? Просто так? Просто так Шеф никогда ничего не делает и не говорит. На всякий случай? На какой случай? На случай, если я попытаюсь бежать? А почему я должна пытаться бежать? Зачем? Если бы я хотела сбежать, уже давно попыталась бы это сделать. Да и какой смысл бежать, если они знают, где я живу и чем занимаюсь? Что стоит за этим его откровением?
Наверное, просто так сказал, чтобы похвастаться, — решила я. Решила, хотя сама в такое объяснение не поверила.
Между тем мы прошли в одну из дверей. Это, как я сразу поняла и в чем в дальнейшем убедилась, был личный кабинет Настоятельницы. На столике между креслами стояли две рюмки коньяка и бутылка этого напитка между ними, бокал с моим любимым коктейлем и хрустальный кувшин, очевидно, с ним же, рядом маленькие тарелочки с орешками, печеньем, конфетами, лимоном… А также большая чаша с кубиками льда под прозрачным, чуть подернутым инеем, колпаком.
Я взяла бокал, отпила несколько глотков прохладной горьковато-обжигающей жидкости. И стала ждать, что же произойдет дальше.
Однако Самойлов не торопился. Настоятельница тоже молчала, только поглядывала на меня время от времени своими по-мужски оценивающими глазами.
— Ну что ж, любезная моя Барби, — по серьезности тона я поняла, что Вячеслав Михайлович приступает к какому-то важному для нас разговору. — Сегодня наше с вами общение подходит к концу.
Вот оно что! Скажу честно: в тот момент, когда я услышала эти слова, я даже не могла бы сказать, обрадовало это меня или не очень.
— Вот как? — спросила я. — Но вы же говорили, что буду возле вас целую неделю…
Тут же одернула себя: вроде бы расписываюсь в том, что мечтаю с ним побыть еще несколько дней. Однако он не обратил внимания на мою оговорку. Вернее, точнее будет сказать, он лишь сделал вид, что не придал значения глубинному смыслу моей реплики.
— Совершенно верно, Барби, поначалу у нас с вами речь шла о неделе. Но сейчас несколько изменились обстоятельства, а потому, сообразуясь с этим, мы с вами также несколько изменим программу нашего совместного предприятия.
Что тут скажешь? Даже себе в душе я не могла ответить на вопрос, хочу ли я этого изменения.
Весь тот ужас, в котором я прожила эти несколько дней, те убийства, которые произошли у меня на глазах и к которым я так или иначе стала причастной, все это успело наложить на мое представление о мире свой отпечаток.
Нет, я ни в коем случае не хотела бы снова оказаться причастной к чужим смертям. И все же…
Все же мне вдруг показалась неимоверно пресной и скучной моя постоянная жизнь. Это прозябание, в котором за событие считается поездка за город на пикничок или бурный недолгий романчик с каким-нибудь случайным мужчиной. А здесь… Здесь такого прозябания нет. Тут все время балансирование на лезвии ножа, тут в любой миг можно поскользнуться. И это вынуждает тебя все время быть в форме…
Окончание моего «секретарства» при Вячеславе Михайловиче означало, что больше мне не придется быть свидетелем и, по сути, соучастником преступлений. И в то же время оно подводило черту под скоротечным отрезком времени, в котором я себя чувствовала приобщенной к некой тайне, вернее, к некой тайной жизни. Это было попросту романтично — как бы пошло и избито ни звучало это слово.
5
— Таким образом, уважаемая моя Барби, сегодня мы с вами в последний раз выезжали вместе, — продолжил Самойлов. — Это дело нужно отметить.
Он элегантно поднял свою рюмку, легонько, но со звоном, коснулся ею моего фужера, кивнул Настоятельнице и опрокинул коньяк в рот.
А я уже собралась с мыслями. В конце концов, о том, что продолжительность нашего общения с Самойловым не будет слишком уж долгой, они мне сообщили заранее.
Отпив несколько глотков своей смеси, я небрежно поинтересовалась:
— Ну что ж, финиш так финиш… Так как же у нас пойдут дела дальше?
Самойлов с видимым удовольствием сморщился, положив на язык ломтик лимона.
— Видите ли… — Вячеслав Михайлович опять запнулся на имени и начал фразу сначала. — Видите ли, Барби, я и в самом деле все продумал так, чтобы и волки оказались накормленными, и овцы не претерпели неприятностей…
Самойлов сегодня был как-то непривычно весел, позволял себе шуточки… Будто что-то будоражило его изнутри, будто он знал нечто такое, что переполняло его, но рассказать о чем он не имел возможности.
Настоятельница по-прежнему сидела напротив нас на просторном диване.
— Однако, прежде чем мы с вами окончательно расстанемся, — продолжал между тем, глотнув немного коньяка, Вячеслав Михайлович, — я хочу еще сказать вам кое-что. Ну, конечно же, ответить на ваши вопросы, если у вас таковые возникнут. Годится?
Что я могла ему на это сказать? Что мне хотелось бы… И что я бы не отказалась еще раз испытать то волнение, тот страх, даже тот ужас, который испытываешь в момент, когда видишь, как пуля впивается в живое еще тело, как этот крохотный кусочек горячего металла обрывает эфемерную пуповину, соединяющюю непознаваемую душу с кожаным мешком мяса и костей, в совокупности называемыми ЧЕЛОВЕКОМ.
Нет, ни в коем случае не хотелось бы, ни за что!
Но только я теперь убеждена, что ПОТЕНЦИАЛЬНО среди женщин куда больше жестоких людей, чем среди мужчин. Они все же проще. Ну а у женщины всегда есть нечто скрытое, изощренное, внутреннее, подспудное, что позволяет ей третировать, командовать, повелевать мужиками. Причем, чем умнее, чем тоньше женщина, тем она делает это незаметнее для «сильного пола».