А потом внезапно:
– Что же ты делаешь-то, Паша? Дурак, что же ты делаешь? Так боялся, что ты…
Голос его задрожал, ладони, сжимающие мои, были такими холодными, а шоколадные глаза подозрительно блестели.
– Я его не насиловал, – прохрипел я.
– Знаю. Мальчишки, – обнимая меня, ответил Алеша. – Вы глупые мальчишки. Что же вы себе так жизнь поганите? А ну живо вставай и пойдем!
– Мне некуда идти…
– По морде хочешь? Покуда я жив, тебе будет куда пойти! А умирать я в ближайшее время не собираюсь. Встал и пошел. Вымок до нитки, дрожит, а еще препираться тут вздумал!
Он отвез меня в пустующую бабкину двухкомнатную квартиру, заставил принять горячую ванну, укутал в пушистое бабкино одеяло, усадил в ее кресло и до отвала напоил чаем с лимоном. В квартире пахло мокрым деревом, старостью и нафталином. Мама говорила, что они правильно сделали, что еще при жизни бабки переписали квартиру на меня. Действительно, правильно. Теперь мне было где жить.
– Отец в больнице с сердечным приступом, – сухо начал Алеша. – Выкарабкается, не смотри на меня так. Но видеть тебя больше не хочет. Пойми, прошу…
Про отца я уже и так понял. И даже смирился. Меня интересовало другое:
– Ты… ты меня тоже презираешь?
– Глупый, – прохрипел Алеша. – Ну да, это сложно: узнать, что твой младший… не такой, как все. Очень сложно. Но как-нибудь переживу. И хорошо, что ты хотя бы сверху.
– Не шути так, и без того тошно.
– Не буду.
Больше мы с ним на эту тему не разговаривали. Я успешно сдал экзамены, получил аттестат и поступил в местный университет. Мне было все равно в какой поступать. Выбирал Алеша. Заставлял меня жить и дышать Алеша. Выводил меня из депрессии – тоже Алеша, который на время поселился в моей квартире. Он же отвел меня в университет, настоял, чтобы я подал документы, поднимал меня утром и подвозил вечером после лекций.
Родители Игоря согласились заявление на меня не писать, чтобы не портить репутацию и нервы единственному сыну, находящемуся на грани срыва. За деньги моего отца Игоря устроили в какую-то там дорогущую танцевальную школу, адвокаты и правильно поданные взятки замяли дело. Иногда хорошо быть сыном богатых родителей.
Мама приходила часто. Отец вышел из больницы после инфаркта и запретил при нем упоминать мое имя, но деньги на мой счет переводил исправно. Хотя, наверное, не он, а его секретарша, я же не знаю, но обо мне все же заботились… до поры и времени. Через каких-то полгода я успокоился, смирился, и Леша, потрепав меня по щеке, укатил, наконец-то, в свое любимое общежитие. А я смог жить спокойно.
Меня устраивала моя жизнь. Лишь иногда я сходил с ума по вечерам, запертый и одинокий в квартире, хватал тогда куртку, натягивал пониже капюшон и приходил к нашему дому. Долго смотрел на третье окно справа на четвертом этаже, за которым, наверняка, возится на кухне мама. А отец сидит на табурете и читает газету. Или о чем-то вполголоса говорит, и огромный кот, устроившись на его коленях, тычется мордой в ладонь. Я скучал по шкодливому коту. Скучал по запаху свежей выпечки, по вечерним чаепитиям и тихому смеху матери. Скучал по нашей спокойной, тихой овчарке Альфе… интересно, она меня помнит? Три года же прошло.
Вокруг источали сладкий аромат липы. Учеба закончилась, и оттого я чувствовал себя еще более одиноким, чем обычно. И ночь дышала прохладой, столь долгожданной после жаркого дня, и дома было сидеть невыносимо. И опять, сам того не замечая, я оказался под тем же окном, у каменного забора, окружающего спящий в свете фонарей сквер.
– Ба, какие люди! – раздалось за спиной.
Я обернулся и, увидев Андрея, передернулся. Когда я его в последний раз видел? В тот день, когда он и его дружки издевались над Игорем.
Дружки, впрочем, никуда не делись. В майках, с мускулистыми руками, раскрашенными до плеч татуировками, с непробиваемыми лицами. Жалкое зрелище в свете фонарей.
– А ты, говорят, того? – сказал Андрей. – Как Игорек. За это родители из дома и выперли.
– Просто учусь, далеко ездить.
– А под окнами чего тогда торчишь… пидор.
Я не заметил, когда он достал нож. Я видел лишь отблеск фонарного света на лезвии, а потом боль, сильная боль в боку. И мальчишеский почти, срывающийся на визг, крик:
– Я на убийство не подписывался!
– Тише, тише, – успокаивал его Андрей. – Сейчас добьем и никто не узнает.
Он попятился, когда вылетела из сквера серая, рычащая тень и разлился по пустынной улице злой лай. Альфа. Девочка моя. Ты чего скулишь, родная, не бойся… Альфочка… хорошая моя, все же помнишь…