Я аккуратно откидываю покрывало.
– Кто я такая? – переспрашиваю я. – Смотри, ты должна меня узнать.
Эффект превосходит все мыслимое: мадам становится абсолютно бесцветной даже под слоем краски, с губ ее невольно срывается: «Нет… Не может быть…»
– Ну что, будем и дальше торговаться? – тороплю я. – Или сойдемся на моей цене?
Трясущимися руками мадам вынимает кошелек.
– Сто… сто десять… Ваши сто двадцать, госпожа. И… еще сорок за перстень.
Я уже не пересчитываю, не веря удаче. Сложив и это в пояс, поворачиваюсь к зеркалу, желая поправить покрывало…
…и вижу в нем то лицо, что когда-то отражалось в зеркальном водовороте Круга Света. Те же точеные черты с налетом вечности, изумрудные глаза… и бледное зеленое пламя, окружающее черный агат.
Ай да Утугэль! Это значит, носящая эту подвеску любому видна в истинном облике? Ну, Волчара, не понимаю, почему ты до сих пор не шаман! Или… каковы же ваши шаманы, если простые Волки умеют ТАК смотреть!
– Мы в расчете, – говорю я как можно холодней и тороплюсь покинуть сцену. Уже по дороге, под поспешно наброшенным покрывалом, отцепляю подвеску и зажимаю в кулаке. Хватит с меня на сегодня локальных чудес…
…– Что так долго?
Лугхад сидит на крыльце и любуется звездами. Гитара, как всегда, рядом.
– Сам знаешь – у меня ничего не делается просто. На этот раз вышли… э-э… танцы с Волками.
– Сколько дали?
– Не вдаваясь в подробности – двести семьдесят новыми.
– Не бывает, – Он откидывает голову назад, волосы волной стекают с плеч. – Да, на такие деньги можно и прикид…
Совершенно не удивился. Ничего, это поправимо…
– Смотри, – я осторожно кладу Ему на ладонь Утугэлеву подвеску. – Подарили. Без объяснений. Сказали, ты все знаешь.
– Кто подарил?! – Его равнодушия как не бывало, даже, кажется, глаза начали светиться в темноте.
– Опять же если без подробностей – один Волк постмолодого возраста.
– Тогда еще ничего, – Он переводит дух. – Это знак Черной Луны. Очень сильная вещь… и небезопасная. Тебе лучше никогда его не носить.
Даже так?
– А можно подробнее, Лугхад?
– Не сейчас. Если честно, у меня уже слипаются глаза. Завтра утром, идет?
– Завтра так завтра, – соглашаюсь я. – Я тоже ужасно хочу уткнуться в подушку…
Терцет III. УТЕШЕНИЕ ДУХА
ОТЛИЧНЫЙ ДЕНЕК
СЕГОДНЯ У НАС…
Двадцать шестое августа.
День святой Элеонор Гинтаринской.
День Благодарения.
И мой день рождения.
В этот день я просыпаюсь рано утром. Тишина. Лугхад разметался волосами по подушке и улыбается во сне. Чтобы не ранить эту хрупкость утра, я двигаюсь почти бесшумно, и ведро не гремит в моих руках, когда я беру его и отправляюсь за водой.
Утренний холодок осторожно трогает мои обнаженные плечи, тонкой струйкой втекает под одежду. Небо затянуто жемчужным покровом, солнца нет, но и дождя, судя по всему, не предвидится… Тихо в мире. Бодрствую я одна. Кармэль еще не скоро проснется – сегодня можно, сегодня праздник. Никто не увидит, как я беру воду из колодца, который пересох не один десяток лет назад.
Вокруг колодца разрослась пышная крапива выше человеческого роста. Когда я только-только появилась здесь, она была маленькая, чахлая и пребольно жглась – станешь тут злобной, когда тебя то и дело подчистую обдирают на щи! Спасибо ей – ведь у меня нет власти над водой, и оживить колодец не в моих силах, однако… достаточно было моего появления, чтобы крапива буквально обрела вторую жизнь. Родню почуяла… А уж как ей удалось воду притянуть, я и по сей день не знаю. Знаю только, что днем колодец по-прежнему сух, да и ночью вода вроде как для одной меня (Лугхад не в счет, он к колодцу не ходит).
Им виднее, здесь решаю не я. Неизвестно ведь, отчего из колодца ушла вода – обиделась на здешних или действительно здесь ее так мало, что дай-то боги нам с Безумцем напиться…
Ныряю в крапиву с головой – она тут же радостно стряхивает на меня всю накопленную за ночь росу… (С этим я родилась – еще в раннем детстве спокойно рвала зеленую злюку, как травку-лебеду, даже жевала, а на потрясенные возгласы отвечала с хитринкой в глазах: «А она меня знает, вот и не кусается…» Я – это она, и она – это я, недаром я зовусь Аргиноль. И обе мы – Зеленое Пламя.) Налегая на ворот, с усилием вытягиваю из колодца ведро, полное на две трети – больше мне просто не удержать. И, не умея терпеть, пью прямо из ведра, поставленного на край, и пригоршнями бросаю в лицо чистую холодную воду. Видели бы меня сейчас матушка Маллен или Китт – без сомнения, приняли бы за колдунью. И были бы абсолютно правы…