– Один человек попал в беду, – отрывисто бросил он. – То есть даже не столько человек, сколько… Мир в опасности, Тай.
Он повернулся к ней, и она увидела, как он изменился. Не было больше веселого и хитроватого Гэлта, первого донжуана в их кругах – перед нею стоял рыцарь в черном и желтом, и в руках его откуда-то взялась шпага с позолоченным эфесом, но острее шпаги был взгляд зеленоватых глаз.
– Мне надо туда, – сказал он и слегка коснулся губами ее лба. – Ты только ничему не удивляйся.
– А я и не удивляюсь, – спокойно ответила Тайка. – Иди. Надо – значит, надо.
Шинно пристально посмотрел на нее, заметив непонятно:
– Я и не знал, что у святой Ирмы уже начали появляться собственные адепты… Что ж, тем лучше для нее!
С этими словами он взобрался на подоконник и шагнул прямо сквозь стекло. И не стало его, а Тайка увидела, что теперь в головах спящего в лесу сидит лиса, ярко-рыжая, как язык огня или осенний лес, сидит неподвижно, словно охраняя, и только хвостом поводит из стороны в сторону.
А потом картинка в окне начала гаснуть, и вот уже снова видно лишь отражение девушки со свечой в руках, а за ее спиной носятся по комнате осенние листья, проглаженные утюгом, которые вырвал из вазы незваный гость-ветер…
Тайка сняла с полки магнитофон. Вставила кассету, отмотала не глядя…
– Ты меня слышишь? – негромко сказала она тому, что было за ночным окном. – Я не знаю, кто ты или что ты. И в Бога верить меня тоже не учили. Но я говорю тебе: ничего у тебя не выйдет. Ты не пройдешь. У тебя нет власти – ни надо мной, ни над кем! – и резко нажала клавишу.
И в лицо ночному ветру золотом труб и серебром струн ударила торжественная мелодия, взвилась в темное небо и обрушилась оттуда блистательным водопадом:
ТЫ УЧИТЕЛЬ НАШ, ТЫ СПАСИТЕЛЬ НАШ,
УЛЫБНИСЬ – СРАЖАЙСЯ – УМРИ!
– Улыбнись, сражайся, умри! – повторила Тайка, по-прежнему неотрывно глядя в ночь. Она не знала, откуда пришли к ней эти слова, но, выговорив их, она словно тоже взяла в руки невидимый клинок, чтобы преградить путь тому, леденяще чужому, в которое шагнул Гэлт…
Пламя свечи в ее руке взметнулось, словно подтверждая: тебе не пройти, Тень!
…что-то слишком часто я стала здесь оказываться, не к добру это. Словно тут, в Замке-без-Лица, установлен какой-то магнит, который вытягивает меня сюда из реальности – причем каждый раз в момент неимоверного внутреннего напряжения, обильно приправленного испугом.
Странно – в этот раз замок пустынен. Все так же пляшут среди черных полированных стен разноцветные вспышки, но музыки нет, и ни души вокруг. Единственный звук, гулко разносящийся по мраморным коридорам – перестук подковок на моих каблуках. Никогда бы не подумала, что здесь бывает так… Впрочем, что я вообще знаю об этом месте, кроме того, что нет ничего опаснее, чем прийти сюда по доброй воле, возжелав запредельного и запретного?
Одиноко бреду коридором, который кажется мне смутно знакомым – ишь ты, уже и места узнавать стала… Он выводит меня все в тот же большой бальный зал с галереей поверху и поддерживающими ее массивными колоннами. Пляска света кончается на его пороге – зал озарен ровным льдисто-голубоватым сиянием, подобным свету зимней луны и вселяющим в мое сердце леденящий ужас. А там, у стены, где тогда был трон – только возвышение, ступени, покрытые черным ковром, и над ними мозаика во всю стену – пляшущий черный единорог на серебристом фоне.
«ИДИ ТУДА,» – проникает в мое сознание знакомый ласковый голос. Я вздрагиваю – и подчиняюсь. Альтернативы все равно нет, если он захочет меня найти, то с легкостью отыщет в любом закоулке своего заколдованного замка. Опускаюсь на ступени – оказывается, этот ковер сделан из меха лис, черно-серебристых, как звездная ночь. Бедные зверьки, сколько же вас пошло на это великолепие!
Я жду, но нет никого и ничего. Все тот же свет, все тот же страх…
«Кончай издеваться, Звездный!» – наконец бросаю я мысленный призыв. «Хочешь прийти ко мне, так иди! Я тебе не девочка восемнадцати лет, что ждет твоего прикосновения, как иссохшая земля дождя!»
С этими словами я зарываюсь лицом в лисий мех. Черт, опять слезы на глаза наворачиваются. В голос бы пореветь – кому-кому, а мне от этого обычно бывает легче, – но здесь для этого не лучшее место, и я только носом хлюпаю. Как все прозаично даже тут, в трепетном мире, не принадлежащем физплану, где, по идее, слезы, если уж текут, то серебряными жемчугами катятся из ничуть не покрасневших глаз…