– Зря ты это, – смеется и Ливарк. – Она, правда, Королева, но хоронить ее еще рановато! Как говорится, под лежачий камень всегда успеем!
– Ничего, так надежнее, – Линтар вскидывает руку в прощальном салюте и выбегает в одну из дверей бального зала.
Голубовато-лунный свет, так давивший мне на психику, медленно-медленно меркнет, в зале потихоньку темнеет. Я лежу и молчу, несмотря на разрешение Ливарка.
– Хоть раз в жизни этот мерзавец доброе дело сделал, – нарушает он молчание первым. – Если б не он, я так и не решился бы открыться тебе. Ты… не сердишься на меня?
– За что… Лазор Угнелис? – отвечаю я грустно. – Наверное, действительно нельзя было иначе. За что ж сердиться – за то, что живу, за то, что иницииирована, за то, что сейчас не останусь калекой?
– Вот и хорошо, – отзывается он. – Только… не надо называть меня этим именем. У тебя голос – точь-в-точь как у Мары… твоей матери. Я сейчас как услышал, так сердце сдавило.
– А как называть?
– Ну, можешь просто Серраис, как близкие друзья…
– Ладно, – соглашаюсь я. – А то извини, но слово «отец» по отношению к тебе у меня с языка не идет. Я тебя всю жизнь представляла по той единственной фотографии, а ты на нее не так уж и похож. Даже глаза голубые, а не как янтарь…
– Это я просто старался тебе в таком виде на глаза не попадаться, – тихо вздыхает он. – А радужка, что ж, она у меня просто в зависимости от душевного состояния цвет меняет… после некоторых событий. Все мы немножко нелюди, каждый из нас по-своему нелюдь. Хоть какая фотография-то?
– Где ты в Плескавской крепости, на галерее.
– Самая первая, значит… Интересно, куда подевались остальные.
– Не знаю. Мама никогда об этом не говорила. И вообще о тебе не любила рассказывать.
– Все так и было задумано… – он снова умолкает. Зал уже полностью погрузился в темноту, и присутствие рядом… ладно, пусть Серраиса… угадывается только по теплу и дыханию.
– Слушай, – теперь я нарушаю молчание, – этот деятель сказал – «родственнички». С тобой все теперь ясно, а при чем тут Линтар?
– Он, как бы сказать… Что-то вроде твоего крестного отца. Он же Линтар, Линдэ, как его звали в Кардори. Тот, кто поет. А ты – Линда, я тебя в его честь назвал. Так что, получается, он в какой-то степени еще и твой официальный покровитель – не святой, правда, никаким местом, как ты любишь говорить…
– Я, кстати, давно угадывала что-то подобное. Особенно тогда, когда обет насчет Гитранна давала…
– Он очень давний мой друг. И тогда, с твоей матерью… это ведь его идея была. Было очень больно, но жизнь показала – он был абсолютно прав. Вот, ты есть, совсем такая, о какой мы тогда мечтали, – я чувствую, как он улыбается в темноте.
– А ты мне расскажешь когда-нибудь, как это у вас тогда было?
– Расскажу непременно, – соглашается Серраис. – А пока извини, но придется тебе немного полежать одной. Что-то Поборник твой не является – пойду вылезу на физплан, проверю, в чем дело. Не бойся, никто тебя здесь не тронет – этот, блинн, роковой обольститель рану зализывает, а больше некому.
– Ладно, иди, – разрешаю я. – Мне-то что, я полежу…
Я не вижу, как он уходит – просто становится чуть холоднее и исчезает то расслабляющее чувство защищенности, которое я и раньше испытывала в его присутствии.
Отец, значит… Теперь многое становится ясным – и его чересчур пристальное внимание к моим успехам в Ордене, и Академия мировых культур, куда меня засунул именно он, и неудачная попытка помочь в моих завихрениях с Флетчером после Туманного Ожерелья… и посеребренный кинжал, как бы мимоходом подаренный на двадцатилетие… Странно, почему-то я воспринимаю это как должное. Словно всегда в дальнем уголке подсознания хранила информацию о своем настоящем отце, только на поверхность не пускала.
Темнота. Тишина. Из чувств осталось одно осязание – мягкость лисьего меха под спиной, шершавая замша на рукояти меча под ладонью, легкое прикосновение воздуха к лицу. И снова горячая соль на ресницах, которую против моей воли выжимают неотвязные мысли о Флетчере. Даже вытереть нельзя – течет по вискам, заползает в уши… Но руки мои должны оставаться неподвижными, поэтому я закрываю глаза и полностью ухожу в себя. Меня нет. Там, на физплане, я, наверное, в глубокой коме, и лишь по дыханию можно определить, что я жива… Шепот в пламени, где горит трава – я еще жива? Я еще жива… Я ЕЩЕ…