Бабка чешет в затылке.
– Кангрань Хеведи мудрый женщина, не зря пятьдесят лет на свете живет – много умный слова романдский знает! Чиркулярный пила, это от слова «чирк-чирк».
– Вот-вот, – подтверждаю я с готовностью. – Хочу чирк-чирк старую Хеведи на много-много маленьких кусочков. А если ты сейчас же не пустишь меня на берег, с той стороны набежит тысяча с половиной арбалетчиков, и тогда нам всем будет шалалай.
– Арбалетчики – это плохо, – произносит бабка задумчиво. Копье в ее руке на секунду утрачивает твердость, и я таки выкарабкиваюсь на берег.
– Теперь давай говори, где вы прячете Герхарда. А то ведь сама найду – хуже будет.
– А с чего это я должна тебе говорить? Почем я знаю, может, ты его хочешь ножиком зарезать.
– Я Ирма диа Алиманд, – у меня все сильнее создается впечатление, что эти штучки старой Хеведи – не более чем игра, имеющая целью каким-то образом меня проверить. – Надеюсь, этого достаточно? Или тебе еще рекомендательное письмо от Верховного Экзорциста предъявить? Так ты все равно по-романдски читать не умеешь.
Имя это произвело на бабку прямо-таки магическое действие – копье полетело прочь, а лицо затопила медовая сладость.
– Так что ж ты раньше молчал, глупый романдский девушка? – восклицает она с типично восточным оживлением. – Нет бы сразу сказать – так и так, я святая Ирма, три ночи шла, не пила, не ела, все с любимым увидеться хотела!
– Хеведи, – отвечаю я ей в тон, – будь я глупая девушка, я бы тебе за такие речи все космы повыдергала. Но я девушка умная и знаю, что сумма длин языка и косы у женщины является величиной постоянной. Поэтому я лучше помолюсь святой Мариль, чтобы она вынула из волос шпильку и пронзила ею твой нечестивый язык – может, тогда он будет меньше молоть чушь.
Во время этого моего монолога бабуля только языком прищелкивает от восхищения. Нет, я просто тащусь с этих кангранцев!
– Там он, твой еретик, в оранжевом шатре, – наконец произносит она. – Спит еще. Вчера выпил у старой Хеведи весь жбанчик яблочной стоялки, кангранский воин от столького питья до своего шатра не доползет, а у этого хеаля ни в одном глазу!
Я вскакиваю на ноги и мчусь к указанному шатру. В спину мне летит голос Хеведи:
– На что он тебе сдался, молодой да красивой? Вот тот, что на том берегу тебя провожал – вай-буй, что за воин! А этот чародей только притворяется, а самому, поди, уж лет за сто…
– Точнее, тысяча двести с чем-то, – отвечаю я, обернувшись. – Он ведь на самом деле хеаль – по-нашему это называется Нездешний, – и вхожу в шатер, совершенно не беспокоясь о том, в каком состоянии оставляю Хеведи.
В просторном шатре полумрак. Хозяин лежит у стенки на войлочной подстилке, на нем такая же рубашка из коричневой шерсти, что и на кангранках. Глаза закрыты, я не вижу их, но облик – снова его собственный, хорошо знакомый всем, кто хоть раз бывал на балу в Башне Теней… Я опускаюсь на колени рядом с ним. Тонкий луч, прошедший сквозь дырочку в плотно натянутой ткани, ложится на его темные волосы и словно перечеркивает их седой прядью… Красив – как и положено Нездешнему, а я сейчас похожа черт знает на что – мокрая, грязная, в драной одежде…
Я наклоняюсь над его лицом, наше дыхание смешивается – и он открывает глаза, и необыкновенное сияние озаряет его черты:
– Золотоволосая… Как это приятно – проснуться от поцелуя прекрасной женщины!
Да не целовала я его, и не собиралась, даже в мыслях ничего такого не было!
Капля с моих мокрых волос падает ему на лоб – и он с полной уверенностью в своем праве привлекает меня к себе…
У кангранцев мы просидели еще двое суток – не знали, на что решиться дальше. Миссия наша не то чтобы совсем зашла в тупик, но появление на сцене… в общем, Шинно – спутало нам все планы.
Все это время кангранцы во главе с Хеведи, местным матриархом, создавали нам все условия для идиллии вдвоем. А на третий день с романдского берега вернулся юный внук боевой старухи и принес известие, как громом поразившее нас обоих.
Через два дня после того, как я покинула лагерь Ле Жеанно, громадная рысь неожиданно спрыгнула на него с дерева и, прежде чем кто-либо успел схватиться за арбалет, перервала горло Верховному Экзорцисту. И после этого он уже не воскрес. В рысь же, опомнившись, всадили не менее пяти стрел, но она все равно скрылась в лесу, и впоследствии дохлого зверя не нашли, как ни старались – кровавый след вел в самую чащобу и там неожиданно обрывался… И вот тут-то все и припомнили мои слова о том, что Зверь от зверя и погибнет.