Нет, не могла я сама придумать эти слова, эту перевитую серебром струн тонкость изощренного заклятия – это Его голос поет в глубине моего сознания: «Беспредельная сладостьсвободы отринуть свободу!..» Снова, по нарастающей, обращаясь в язык призрачного пламени на Его ладони, пока Он вдруг не ударяет что есть силы по струнам и не вскрикивает гортанно на Высокой Речи:
– А-кхэй, со ирру! Эл-каста – айе!
И – одновременно с этим луна над моей головой меркнет, словно облившись кровью!
– Аййе-э!
Не выдержав ужаса сверхъестественного напряжения, я падаю на колени перед Ним, волосы закрывают мне лицо. В последний миг за край распадающегося сознания цепляется мысль: «Затмение… это всего лишь лунное затмение…» Несколько секунд в зале пульсирует нечто такое, для описания чего у людей никогда не достанет слов – и медленно, медленно диск луны снова очищается, разгорающийся свет окрашивает серебром мои стиснутые руки… И нет уже безумства странной мелодии, только тихий перебор струн, и под него Он произносит несколько фраз на незнакомом мне языке – быстро, печально и как-то ласково. Когти, стиснувшие мою душу, разжались, хотя дрожь в коленях осталась. Нет, все-таки не зря Его прозвали Безумцем…
– Слушай, что тут такое произошло сейчас? – голос мой дрожит, ничего не могу с собой поделать, но пожалуй, в такой ситуации это хоть кому не зазорно. – Что ты со мной…
Он откладывает гитару, берет мои руки в свои.
– Идем. Тебе сейчас лучше лечь. Ты оказалась крепче, чем я мог предполагать – я хорошо представлял, с какими силами играю, но клянусь чем угодно, что затмения я не предвидел!
– Всего лишь не предвидел? Я уже почти поверила, что ты сам вызвал его своей песней!
Я встаю, пошатываясь, бреду в первую комнату и почти падаю на Его постель. Он стоит рядом и даже не думает прикрыть меня одеялом, как сделал бы Флетчер – приходится и это сделать самой. Кстати, то, что постель относительно чистая, было моим великим заблуждением. Теоретически эти простыни, конечно, отстирываются, но я-то в данном случае практик, а не теоретик…
– Прощения не прошу, – снова этот нечеловечески бесплотный голос. – Я ощутил, ЧТО есть ты, и был просто обязан даровать тебе еще одну Смертную Печать – самую, может быть, страшную из всех, Печать Жизни, – Он произнес «Dala'h», слово Высокой Речи, означающее «Зеленая стихия».
– Зачем?
– Потому что здесь Каэр Мэйл! – сказал Он, как отрезал. – Да, ты могла умереть, если бы не выдержала – зато теперь я уверен, что с тобой не случится ничего хуже смерти.
– Заставил меня участвовать в каком-то обряде Тени… – говорю я нараспев, с изумляющим саму меня спокойствием. – По-моему, даже против моей воли… – как назло, в мозгу крутятся слова Его заклятия, веющие призрачным ужасом: «И не лги, чтоты волен и свят – ты пленен и не волен…»
– Ты потом поймешь, что я сделал… – гитара снова в Его руках. – Но ты заслужила награду за то, чему я тебя подверг. Слушай же…
Снова тихий перебор струн наполняет комнату, и снова Он не запел, а заговорил все на том же неведомом мне языке. Да, сильно же Его поломало, если не Он транслирует, а мне приходится считывать! Как всегда в таких случаях, я полностью понимаю все оттенки смысла, но не могу сказать, чем они создаются – красота текста проходит мимо меня…
«Зачем толпа собралась на рыночной площади? Видно, снова пляшет Эмерит, красавица из красавиц. Слышите звуки бубна? Под жарким полуденным солнцем, в пыли, раскаленной июлем, танцует смуглая Эмерит, Солнце Ночи.
Хэй-о, Эмер, Эмерит! Плечи твои заласканы солнцем, зацелованы солнцем руки, ветви плакучей ивы, и ноги твои, не знающие сандалий. Черна твоя одежда, но чернее волосы твои – атласный лепесток ночи. Подобна гибкому стеблю, подобна змее и кошке, подобна цветку тюльпана – таков твой танец, Эмерит! Глаза твои – два солнца, такие же золотые.
Ай, Эмерит, для всех ты – и ни для кого! Кто обнимал золотые плечи, не скрытые ночью шелка, кто ласкал обнаженные руки, кто целовал твои губы? Ветер, один только ветер, что налетает из дальних степей, неся с собой запах мяты и чабреца. Никто тебе не под стать, и никого ты не любишь, красавица из красавиц…
Пришел в наш город ветер-бродяга, увидел пляску Эмерит, коснулся ее одежды – и полюбил ее страстно.
Хэй, молодой чужестранец в зеленой одежде – ты как юный колос на майском ветру, такой же тонкий и гибкий. Светлые твои волосы тронуты солнцем рассвета. Гляди же во все глаза на ту, которой нет равных! Огонь искрометных глаз, ливень ночных волос, вихрь черного шелка – таков твой танец, Эмерит! Но что это? Впервые опустились черные ресницы, румянец окрасил щеки – неужели и ты влюбилась, Солнце Ночи?