Хэй-о, Эмер, Эмерит! Ночью, зеленой и душной, крадучись, спускаешься ты к ручью, что обсажен кипарисами. Плакучие ивы свесили пряди волос нерасчесанных – под ними ждет тебя любимый. Не подглядывал я, но видел сплетение рук и объятий. Не подслушивал я, но слышал жаркий шепот: «Люблю…»– или то ветер шелестел в ветвях кипарисов?
Ай, ветер-бродяга – зачем ты стал человеком? Чтоб коснуться тела под черным шелком, чтоб снять поцелуем пыль с ножки, не знавшей сандалий… У неба есть звезды, тысячи глаз, а у деревьев есть уши. К чему же искать того, кто вас выдал?
Есть у Эмерит два брата – один рыбак, другой наемник. И незавидна участь того, кто посягнет на честь их сестры!
Перед самым рассветом, когда утихает ветер, выследили братья Эмерит с ее возлюбленным. Но не обнажил клинка молодой чужестранец со светлыми волосами – был он безоружен, когда достал его нож брата-наемника. Кровь запятнала одежду, алая на зеленом, и умер без стона бродяга… Горе вам, братья Эмерит – зачем вы убили ветер?!
И опустился на город зной – ни облачка, ни дуновения. Жара придавила город каменною плитой. Солнце, всюду одно лишь солнце, и листья деревьев стали как жесть – солнце сожгло их зелень, больше не дают они тени. Висят паруса рыбацких лодок – как выйти в море без ветра? И опустела рыночная площадь. Где ты, красавица из красавиц, Эмерит, Солнце Ночи?
Стоит над ручьем серый камень. Им стала танцовщица в горе, увидев, как умер безмолвно тот, кого она полюбила…
Застыл на века в оцепенении проклятый город…»
Он умолк. Воспоминание о последнем аккорде еще живо в гитаре, я ощущаю ее замирающий трепет в зачарованной тишине. Между прочим, пока Он говорил, я вполне успела прийти в себя…
– Это легенда моего народа, – наконец поясняет Он негромко и грустно. – Я очень люблю это сказание.
– Твоего народа? – удивленно переспрашиваю я. – Прости, ради всего святого – я считывала, как все ведьмы, язык не поняла…
– Роардинэ, – мне показалось, или глаза Его в самом деле вспыхнули в темноте? – Слыхала про такой мир? Земля-саламандра под медным солнцем…
– …что медью лучей окрашивает волосы возлюбленным детям своим, – машинально заканчиваю я цитату, не спуская глаз с Его темно-огненной гривы.
Да, теперь понятно… Только в одном мире видала я этот причудливый сплав Астура с кельтикой, даже странно, что сама сразу не догадалась… Боги мои, я все сильнее убеждаюсь, что Безумцем Его прозвали вполне заслуженно!
– Ладно, – Он встает и направляется к двери в Лунный зал, как я уже называю мысленно это помещение. – Постарайся уснуть… Лиганор.
– А ты?
Не удостоив меня ответом, Он уходит. Я долго лежу в темноте без сна и слышу, как за стенкой снова тихо заговорили струны. Явно импровизация – Он предоставил пальцам полную свободу, и они сами ткут из темноты, тишины и лунного света нечто грустное, нежное и ни на что не похожее… Чего бы я только не отдала, чтобы это было – обо мне!
«Ночь… Адаманты на черном крыле…»
Хэй-о, Эленд, Элендис…
Теперь я знаю, почему из ругиландца никогда не выйдет настоящего мотальца. И дело тут не в привычке к строгим нормам поведения – нет, просто эта поганая страна воспитывает в тебе такую чистоплотность, которая весьма усложняет бытие и при этом не корректируется даже вмешательством Круга Света. И я в этом плане не исключение – при необходимости я могу надеть кожаные штаны на голое тело, без всякого белья, но скорее умру, чем, вымывшись, снова влезу в грязную рубашку. А чего еще можно ждать от женщины, которая с детства усвоила, что лучший шампунь для ее волос – «Багульник» из серии «Разнотравье», и что лицо по утрам надо протирать «Деей» с зеленой полоской, ни в коем случае не с желтой, потому что желтая – для комбинированной кожи… Тьфу!
Конечно, после шести лет странствий по мирозданию приучаешься справляться даже с такими проблемами. Сейчас я при желании могу почистить зубы и в средневековом городе, и в хальской степи. А если возможности постирать рубашку нет, хоть застрелись, просто украду себе чистую – не с прилавка, так через мелкий разрыв мироздания.