Через плечо его я вижу, что он в той же комнате, где держали меня, во всяком случае, та же планировка, те же льдисто-белые стены, тот же широкий подоконник, только мебель другая. По крайней мере, в мою бытность никакого зеркала там не было… может, просто другой этаж?
– Флетчер! – шепчу я, не помня себя. – Где ты, что с тобой?
– Эленд… – тот же голос-дуновение в ответ. – Я здесь… не могу выйти…
– Как ты сюда попал? – спрашиваю я уже отчетливее.
– Как ты шла… по Орнаменту. Вошел, никого нет… и тут арка в колодце затянулась сама собой. А потом забросило в эту комнату, я даже не понял, как. Не пробиться, магия… и по закону Цели отсюда хода нет… ловушка, силовой кокон…
– Но зачем? – я почти кричу. – Зачем тебя туда понесло?
– Как говорят разведчики, за языком… Тебе грозила опасность, я хотел знать, какая именно…
То, что произношу я в ответ, непереводимо ни на один язык мира. Так изощренно я еще ни разу в жизни не материлась и даже таланта такого за собой не знала.
– Не трусь, Элендишка, – доносится до меня его голос. – Не беспокойся за меня – выберусь. Здесь где-то Дэннис неподалеку… в конце-то концов, я Хейнед Виналкар или где? Я вооружен, и я Мастер… отобьюсь…
В ответ я начинаю в голос рыдать, ничего не могу с собой поделать.
– Я люблю тебя, сволочь, слышишь?! – выкрикиваю я в промежутках между рыданиями. – Люблю, подлец, мерзавец, паршивец, скотина ты этакая! Я умру, если ты сгинешь там! Что я могу сделать для тебя, изверг рода человеческого?
– Ничего… Я сам справлюсь, – по опыту знаю, когда в его голосе появляется такая неестественная твердость, это не ведет к победе ни его, ни меня. – Все, что ты можешь сделать – это успокоиться, не плакать и пожелать мне удачи.
Его ладонь отрывается от моей и движется по стеклу к моему лицу, словно желая стереть с него слезы… в следующую секунду контакт прерывается – он изменил позу, разъединение… Вместо его лица в зеркале возникает мое, бледное от ужаса и перекошенное от плача.
Я медленно оседаю на пол, по-прежнему громко рыдая…
– Эленд, открой! – голос Пэгги из-за двери. – Открой сейчас же!
Кое-как поднявшись, я бреду к двери, плохо понимая, на каком свете нахожусь, как во сне, открываю. Пэгги стоит на пороге в большой цветастой шали, наброшенной прямо на ночной пеньюар.
– Что тут творится? – голос у княгини Эсхарской совсем не княжеский – насмерть перепуганный.
– Пэгги, родная моя, – я кидаюсь к ней, как ни разу в жизни не кидалась к матери, и прижимаюсь к ее широкой груди, – скажи, ты знаешь, где сейчас Флетчер?
– Погоди… Ты задремала, и он унес тебя в спальню. Дэннис в это время куда-то собирался. Вскоре после этого Хэйм спустился вниз и сказал, что пойдет туда же, куда и Дэннис, они вроде о чем-то договорились… Но куда пошел Дэннис, я не в курсе. А что такое? Тебе что-то привиделось? Вещий сон, может быть?
– Пэгги, – я уже не рыдаю, я скулю, как побитый щенок, – эта зараза сейчас в той поганой Башне, из которой я удрала. Сидит в плену и не знает, как выбраться. И кажется, скоро за него возьмутся…
Ответное высказывание Пэгги мне понять не удается – не настолько хорошо я знаю простонародный эсхарский диалект. Но судя по экспрессии, вложенной в эту фразу, она ничем не уступает той, что вылетела из меня перед зеркалом, и характеризует Флетчера и его умственные способности с какой-то новой, неизвестной мне точки зрения…
Остаток ночи я провожу в каком-то болезненном полузабытьи – то снова принимаюсь тихонько плакать на руках у Пэгги, то ненадолго проваливаюсь в полусон-полубред… Машинально отмечаю, что уже совсем рассвело – на старом Пэггином плаще, в который я укутана, без труда можно отличить серую нитку от зеленой.
Зеркало безмолвствует – сама княгиня Эсхарская оказалась бессильна. Пеленг на кристалл Флетчера тоже не берется. В общем, закономерно – после моего бегства только распоследний идиот не усилил бы заслоны и не утроил бдительность…
Внезапно снизу доносятся негромкие голоса:
– Привет, – это Джарвис, младший сын Пэгги. – Ну? Чегонибудь удалось добиться?
– Глухо, как в турнирном доспехе, – полузнакомый голос, подкрашенный усталым раздражением. – Прохода нет. Полночи бился, но Солтское направление перекрыто наглухо. Тупик, каменная стенка в конце коридора – не лбом же ее прошибать!
– А магия?.. – девчачий голосок, судя по акценту, Авигея. – Тоже никак?
Ответа я уже не слушаю – плотнее заворачиваюсь в плащ и шлепаю босыми ногами вниз по лестнице. Пусть что угодно, но я больше не могу длить это бессильное ожидание, похожее на отчаяние!
У основания лестницы, прислонившись к балюстраде, стоит донельзя усталый Линхи. Рукава его вчерашней рубашки по локоть сереют пылью, через руку перекинут абсолютно мокрый плащ. Вокруг него столпились оба Эсхарских принца и Авигея.
– Боюсь, что там какие-то персональные чары, – расстроенно произносит Рысенок. – Что-то вроде кода, пароля. Нужное слово или жест знает только тот сукин сын, который ставил блок, а ты можешь три года под дверью просидеть и все равно не угадать, – здесь он поднимает голову – и наши взгляды встречаются, и у Авигеи вырывается жалобное «ой!»…
– Где Флетчер? – с трудом разлепляю я запекшиеся губы.
– Что-о? – выражение лица Линхи тут же меняется.
– Мне сказали, что он ушел с тобой, – отвечаю я, цепляясь за последнюю ускользающую надежду. – Около четырех часов назад он через зеркало говорил со мной из той самой Башни. ГДЕ ОН?
Повисает молчание, подобное смертному приговору.
– ….! – в отличие от меня и Пэгги, для выражения своих эмоций Линхи обошелся одним-единственным словом из пяти букв. При желании я могу отнести его на счет Многой либо на свой собственный. И снова молчание, и страх в глазах Марселла, Джарвиса и Авигеи…
– Так, – наконец выговаривает Линхи. – Это и называется – влипли. Вляпались по самые уши. Говорил же я ему, идиоту…
Раздвинув сочувствующих, он в три прыжка оказывается рядом со мной и успевает подхватить.
– Спокойно, девонька, положение крайне скверное, но еще не безнадежное. Слушай, у тебя случайно не завалялось какой-нибудь вещи этой стервы, которая заманила тебя туда? Совсем хорошо, если бы она была металлической – какая-нибудь булавка, шпилька, что там еще бывает в дамском обиходе…
– У меня остался шнурок от ее накидки, – вспоминаю я. – Я им сумку подвязала, когда сматывалась…
– Не бог весть что, но тащи.
Я пулей кидаюсь в спальню и через пять минут возвращаюсь со шнурком.
– Смотри, тут кончики оправлены в металл, чтобы не лохматились. Это как, пойдет?
Он берет в руки один из наконечников – и вдруг, блеснув улыбкой, быстро чмокает меня в щеку.
– Прости. Признаюсь, я тебя недооценил. Ты здорово облегчаешь мою задачу – это же не просто металл, а медь! И мало того, что медь, так еще и долго ею носимая – видишь, уже прозелень появилась? Именно то, что надо!
Забрав у меня злополучный шнурок, он исчезает где-то в глубине второго этажа. Я сажусь на ступеньку лестницы. Босым ногам холодно на полированном мраморе, но мне сейчас все равно. Все скользит мимо меня, и я не слышу, что там говорят мне, пытаясь утешить, Авигея и Джарвис.
Эмоций нет – только всепоглощающая тоска. Слез тоже нет, то ли передышка, то ли ночью все выплакала.
Флетчер, любимый…
Линхи снова выходит на лестницу, похожий уже не на романдского рыцаря, а на наемника из спецподразделения: куртка и штаны цвета хаки, высокие ботинки, волосы стянуты узлом на затылке, а из-за плеча виднеется рукоять меча в чехле. На поясе тоже вроде висит что-то, чем убивают. Шнурок Многой намотан на его запястье, в глазах суровая решимость.
– Элендис, слушай и запоминай: я сделаю, что смогу, но одним из условий моей успешной работы является отсутствие беспокойства за тебя. Я еще в Романде имел возможность убедиться, что, в отличие от своего менестреля, головой ты думаешь и не зная броду, в воду не сунешься, но все-таки, пока я не вернусь, сиди здесь и никуда не вылезай.