Но Кармэль, похоже, откроет новую страницу в моем умении выживать в самых варварских условиях. Хотя бы потому, что здесь мироздание так просто не раздвинешь. А кроме того, трущобы – они и есть трущобы, где угодно, но здесь – в особенности, ибо топлива тут мало, а воды еще меньше. Антисанитария полнейшая, и обиталище Лугхада – ее апофеоз и апогей.
Дня три я спала с Ним в одной постели, понемногу приходя в отчаяние от такого смирения плоти – и опять же вовсе не потому, почему вы подумали, хотя и потому тоже… Просто хотелось лечь и помереть от одной мысли о том, что, кроме меня, некому стирать это безобразие. С каждым часом делалось все очевиднее, что в данном случае выгребать грязь из мироздания мне придется в самом что ни на есть прямом смысле этого слова…
На четвертый день я нашла на квартальной свалке большой дырявый чан, кое-как подлатала его магически, затем, вздохнув, подсчитала наличные деньги и отправилась по городу в поисках мыльного корня. На шестой подралась с соседкой, девицей по имени Асса, из-за трех подгнивших досок, предназначенных в очаг. А уж как таскала воду для стирки, и не спрашивайте. Что ни придумаете, все будет правда.
Сегодня – седьмой день, и я, как библейский Яхве, гляжу на дело рук своих и с некоторым изумлением понимаю, что, трать-тарарать, а ведь хорошо весьма! Никогда бы не поверила, что смогу откипятить ЭТО до такой чистоты, но вот поди ж ты… Одеяло, старенькая простыня и наволочки из грубого холста весело развеваются на горячем ветру. Плесневелая шерсть из оных наволочек уже давно валяется на свалке, а свежая – вот, рядом, в большом дерюжном куле. А я, дабы не пропадал столь дорого доставшийся мыльный раствор, мою все, что поддается мытью – посуду, стены, пол…
Солнце уже начинает по-вечернему золотиться, когда во дворе мелькает знакомый сполох темно-рыжих волос, особенно яркий в косых вечерних лучах. Нетвердые шаги по сбитым ступенькам, скрип двери… И снова заныли плечи, вспомнив тяжесть куля с шерстью, который я в одиночку тащила от самого Железного моста, в то время как Он, изверг такой… Ну держись!
– Явился? – роняю я голосом профессиональной стервы-жены. Он замирает, осекшись на полушаге. Пауза в лучших традициях Академического театра…
– Я тебе покажу! Ты у меня заречешься лажу гнать перед зрителями!
Лугхаду ничего не стоит увернуться от брошенной мокрой тряпки, которой я только что терла пол. Я ведь ни с какого боку не снайпер… и минус на минус неожиданно для нас обоих дает плюс – тряпка врезается Ему в затылок, приводя в полный беспорядок и без того растрепанную медную гриву.
– Слушай, а кто дал тебе право говорить со мной в таком тоне? – тряпка моментально проделывает обратный путь – и снова не минует цели. Вот зараза, прямо в лицо… – Да кто ты вообще такая?
– Кто? Хотя бы женщина, которую ты уже семь дней как не можешь выставить из дому! Идиотка, которая глюки от тебя гоняет! А кроме того, готовит тебе жрать, убирается в этом гадюшнике и латает твое барахло, именуемое одеждой! – Он приближается ко мне, но я обхожу Его одним прыжком и снова достаю мокрой тряпкой по шее.
– Но все равно, как ты смеешь?! – Он снова уворачивается и – видали когда-нибудь, как быстро взлетает на дерево преследуемая кошка? Вот так, по-кошачьи, Он в каких-то две секунды оказывается на самом верху полуразрушенной лестницы на третий этаж. Знает, что туда я не полезу, а если и полезу, то все равно не догоню…
– А вот и смею! – я хватаю метлу и, кое-как вскарабкавшись на перекрытия второго этажа, пытаюсь достать Его своим оружием. – Я у самой стойки была, в дальнем углу! Если ты меня не видел, это еще не значит, что и я ничего не видела! Опять полчаса гитару настраивал и рассуждал про «эти дрова, которые у меня в руках», опять сбился на середине песни и все начал заново… Да за что же мне наказание такое – думала встретить здесь легенду, а встретила, прости Господи…
– Да плевать я хотел на то, что ты думала! В конце концов, сегодня у меня просто день такой дурацкий – с утра все из рук валится…
– У тебя каждый день такой. Лорды кинут тебе что-нибудь, а ты на это тут же пиво покупаешь в ближайшем третьесортном заведении. И ладно бы пиво, а то ведь такую козью мочу – побольше да подешевле…
– Трать-тарарать, имею я право промочить горло во время пения или как? – я не без удовольствия отмечаю, что Он уже успел перенять мой универсальный заменитель богохульств и непечатностей.
– Вот именно, промочить горло, а не надираться до потери самоконтроля! Оттого и песни начинаешь по пять раз и никак не можешь начать!
Во время этой перебранки Он непрерывно ускользает из зоны досягаемости метлы, вынуждая меня забираться все выше и выше… Так мы на крышу скоро выберемся, если только я раньше не упаду и шеиньку себе не сверну.
Со двора доносятся голоса соседей: «Что там опять такое творится?» – «Да Лигнор эта приблудная своего двинутого Лугхада тряпкой учит.» – «И правильно делает, матушка Маллен. Будь ты хоть шваль распоследняя, а я бы тоже не стерпела, если б мой сожитель каждый вечер домой вваливался пьяный да без руны в кармане…»
– Слышишь, чего про тебя говорят матушка Маллен с Ассой? – бросаю я Ему. – И не стыдно тебе такое про себя слушать?
Мы оба уже стоим на подоконнике выбитого окна.
– Да, стыдно, – выговаривает Он, опустив глаза. – Но наверное, я уже не могу… по-иному… Я забыл, как играл когда-то…
– И снова ты говоришь неправду, – я безжалостна. – Как по ночам и для меня, так ты ТАК играешь, что камни плачут и лунные затмения происходят. А как для людей…
– Замолчи, не надо больше! – судорога пробегает по Его лицу, и Он делает шаг к краю подоконника…
– Разобьешься!!! – визжу я, уронив метлу и не помня себя от ужаса. А Он спокойно шагает в пустоту… и пока я тщетно пытаюсь протолкнуть в грудь хоть немного воздуха, аккуратно приземляется на ноги.
– Не дождешься! – отвечает Он в рифму и машет мне снизу рукой.
Когда я спускаюсь вниз, Он стоит у распахнутого окна кухни и грызет какую-то травинку. Низкое вечернее солнце как раз за Его головой, лучи его смешались с медью взлохмаченных волос, окружая голову огненным нимбом. Ох, боги мои…
– Ну, что же не бьешь? – тихо говорит Он, пряча глаза.
– Да рука на тебя такого не поднимается, – вздыхаю я.
– Знаешь, – еще тише, почти шепчет, – не надо так, пожалуйста… Те же лорды смеются – мне как сквозь воду, а от тебя больно услышать даже просто, как вчера: «ты не потряс меня»… не знаю, почему.
– А ты думаешь, стала бы я простую бездарность тряпкой по всему дому гонять? – отвечаю я тоже шепотом. – Отвернулась бы и забыла. А твои песни мне душу переворачивают, потому и не могу слушать, как ты – Ты! – лажаешь…
Смотрит в сторону… А я стою и жду непонятно чего, словно вот сейчас Он рассмеется и обнимет меня, и сразу вся эта беготня с метлой по разрушенным перекрытиям обратится просто в игру, затеянную двумя друзьями от избытка энергии.
Так поступил бы Флетчер. Но Он не Флетчер, и наивно ждать от Него таких же реакций – ни разу не видела я даже тени улыбки на этом неправдоподобно красивом лице.
Вместо этого Он наклоняется и целует мою руку – у запястья, с внутренней стороны. Так, а этого Он откуда набрался?
– Зря ты это, – резко говорю я. – Таким жестом и оскорбить можно. У меня руки всегда были чистые.
– Что? – не понимает Он.
– Так целуют шрамы, – объясняю я нехотя.
– Какие шрамы?
– От бритвы. А иногда, – теперь моя очередь прятать глаза, – от гвоздей.
– Не понимаю…
– И очень хорошо, что не понимаешь, – кстати, я ничуть не удивилась бы, если бы за Ним числился и этот непростительный грех. Но Он не носит браслетов, и нетрудно увидеть, что запястья Его так же чисты, как и мои, без единого следа порезов.
– Эко лихое мудерсло… – вырывается у меня почти непроизвольно.
– А это что за ругательство? – тут же откликается Он.
– Это не ругательство, – невольно улыбаюсь я. – Это когда-то давно, еще детенышами, мы играли в магию. Было такое правило: в придуманном заклятье все согласные заменяются любыми другими, гласные не трогаются. И один мальчишка сделал заклятье: «Да станет это живое существо ледяным мороком». Через три дня заклятье знали наизусть абсолютно все…