…и снова все происходит почти помимо моей воли. Впрочем, меня за последние шесть лет уже столько раз пытались убить, что не мог не выработаться некий рефлекс. Спица из-под мяса моментально оказывается в моих руках и встречает пса в прыжке. Рычание его сменилось жалобным стоном, и он рухнул на меня, так и не добравшись до моего горла. Насмерть – я уверена в этом, словно уже когда-то (на охоте?) вот так ловила зверя на нож…
– Ай-я! – пронзительный крик Волчицы. В следующий миг я уже выбралась из-под убитого зверя и стою, выставив перед собой свое ненадежное оружие. Покрывало давно упало с моей головы, плащ распахнулся, открывая наряд, в котором я танцую…
– Ну держись, forass! – Волчица тоже успела схватить с оружейной стойки какой-то частный случай штопора. – Ты дорого заплатишь мне за Лэрра!
– Так вот какова цена твоему гостеприимству! – я из последних сил пытаюсь выглядеть спокойной, но руки мои дрожат, и я ох как не уверена, что и второй раз сумею воспользоваться по назначению этой тыкалкой… – Моя вера не велит мне убивать без нужды, но следующую дырку я проделаю в тебе – в наказание за обман доверившегося.
Несколько секунд мы сжигаем друг друга взглядами – у кого раньше нервы сдадут…
– Что здесь происходит? А ну-ка немедленно брось саблю, Хедра!
Волчица покорно роняет оружие, и лишь тогда я позволяю себе обернуться. Дверь за моей спиной распахнута, а в дверном проеме стоит немолодой уже… не Степной Волк, а прямо-таки скандский морской пехотинец, этакий бронешкаф. Да и ростом выше меня на полторы головы, что для Волков весьма нетипично. Одет как знатный горожанин, в шелка стального цвета, но волосы честь по чести заплетены в две косы и в ухе золотая серьга болтается. В высшей степени колоритный персонаж…
– Лэрр когда-то спас мне жизнь, – о голос Волчицы можно руки отморозить. – Эта forass убила его, значит, я должна взять жизнь за жизнь!
– Я убила, защищаясь, – твердо парирую я. – Потому, видят боги, на мне нет крови!
– Хедра, – произносит Волк в сером непререкаемым тоном, сурово и спокойно, – вижу, что дал тебе слишком много воли. Поэтому как дочь, покорная воле отца, ты завтра же соберешь свои вещи и вернешься домой, в кочевье Двуглавой горы.
– Но, отец…
– Молчать, когда говорит старший в роду! А с тобой я отправлю письмо твоей матери, в котором попрошу ее не затягивать с твоей свадьбой. Ты выросла из тех лет, когда я мог учить тебя плетью, но надеюсь, что твой будущий муж восполнит это упущение. Я сказал.
– Я приму любую кару, отец, – я отчетливо слышу, как Хедра скрежетнула зубами, – если ты объяснишь мне, в чем моя вина.
– А ты сама не знаешь? Ты осквернила наш очаг. Не приглашают в дом того, кого хотят ограбить и убить, и нельзя обмануть человека, который вкусил твоей пищи.
– Это законы Волков, отец. Она же – всего лишь forass!
– Но даже жизнь простой forass больше жизни собаки – эта же женщина не forass, она много выше обычной горожанки, – он поворачивается ко мне. – Госпожа Лигнор, прошу простить мою дочь за обиду, нанесенную тебе по неразумию.
– Лигнор? – переспрашивает Волчица с недоверием. – Отец, Лигнор – простая женщина, она бедна. Эта же, сам видишь, в атласном плаще и вся увешана драгоценностями. Она прятала свое лицо под покрывалом, как жены здешних вождей, и не хотела открыть его даже в нашем доме.
Сама знаю, что выгляжу вызывающе в этом черном шелке… Но воистину, в городе, где больше миллиона жителей, не обязан каждый знать в лицо Лигнор-танцовщицу. Если я заявлюсь к мадам в своих обычных обносках и с рубином, она вполне способна кликнуть стражу и обвинить меня в воровстве, чтобы не платить денег. Или просто припугнуть меня этим и заплатить самую малость – дейстительно, откуда такая драгоценность у нищей уличной артистки?
Но всего этого я объяснять Волкам не собираюсь.
– Ты сильно просчиталась, Хедра, – только говорю я все так же спокойно. – За мои браслеты, ожерелье и головные подвески тебе не дали бы и одной золотой монеты – это не серебро. Впрочем, – добавляю я ядовито, – допускаю, что тебя ввела в заблуждение искусная работа мастеров Бурого Леса – такой ты наверняка прежде не видела. Что ты вообще знаешь обо мне, что так легко берешься судить?
– Хедра действительно ни разу не видела твоего танца, – подтверждает ее отец. – Но я – я был в «Багровой луне» в тот день, когда Безумец впервые играл для тебя и ты ушла с ним – и теперь уже никогда ни с кем не спутаю тебя, госпожа, – он поклонился.
– Но почему ты называешь меня госпожой? – спрашиваю я осторожно. – Я, как заметила твоя дочь, простая бедная женщина, ты же по положению равен здешним лордам…
– Я, Утугэль с Двуглавой горы, недаром вождь своего рода, – с достоинством отвечает Волк. – Мудрость вождя в том, чтобы каждому воздавать то, чего он стоит. Ты сказала – «на мне нет крови» – а теперь взгляни на свою одежду!
Я покорно смотрю. В пылу разбирательства я не обращала внимания на такие мелочи. Плащ и юбка должны быть залиты кровью пса – но они чисты и сухи, словно только что из стирки, хотя ковер у моих ног щедро разукрашен красным. Я трогаю полу плаща – и забытая алая капля скатывается по нему, как ртуть, как капелька дождя по полиэтилену – и падает на ковер, и тут же впитывается…
– Ты сказала – и стало по слову твоему, – звучит надо мною голос Утугэля. – Это ли не доказательство? Хедра, – он, словно спохватившись, оборачивается к дочери, – я слышал, Гурд уже вернулся. Иди к нему и позови его сюда.
– Да, отец, – она убегает, а Утугэль вынимает золотую серьгу из уха и протягивает мне.
– Это вира за оскорбление, нанесенное моей дочерью.
Вот это да! Да на деньги за это золото я Лугхада целиком из его линялого черного тряпья вытряхну!
– Да будут Луна и Великий Волк благосклонны к тебе за сей щедрый дар, Утугэль с Двуглавой горы…
– Рано благодаришь, – отмахивается он. – Вира – твое по праву, но помимо нее я действительно хочу сделать тебе кое-какой подарок, – он снимает с полки маленькую яшмовую шкатулочку, открывает… Внутри, на черном бархате лежит женская налобная подвеска: маленький, идеально круглый черный агат в простой серебряной оправе, окружающей его светлым ореолом.
– Надень это, госпожа… И всегда носи. Это не та вещь, которую можно продать.
– Она в самом деле хороша, – я креплю подвеску к своей цепочке через лоб, она мягко ложится меж бровей – и странная тень пробегает по лицу Утугэля… – Но что в ней такого особенного?
Вместо ответа Степной Волк подбирает с полу покрывало и снова закрывает мое лицо.
– Те, кого мы, Волки, зовем forass, что в переводе означает «скотина», до сих пор передают из уст в уста легенду о Королеве, некогда правившей этим городом, чьи глаза были всегда закрыты, но она видела… Якобы она покинула город и однажды снова вернется… И вот ты вернулась, и твои глаза открыты, ты зрячая – но еще не видишь. Спроси своего Безумца – он скажет тебе, что это за вещь, мне же позволь промолчать, госпожа.
В это время возвращается Хедра. Ее сопровождает юноша лет восемнадцати, очень похожий на Утугэля. Возможно, к его годам тоже станет бронешкафом, а не стройным стеблем, каков он сейчас.
– Гурд, сейчас ты пойдешь и проводишь домой госпожу Лигнор, чтобы этой ночью с ней более ничего не случилось.
– Но я сейчас еще не домой… – осмеливаюсь вставить я. – Мне надо еще заглянуть в одно место…
– Значит, проводишь до этого места, а потом домой. И если я узнаю, что с нею что-то произошло – вы ведь были в сговоре с Хедрой, да?
– Я отговаривал ее от этой затеи! – пылко возражает Гурд.
– Так вот, если я узнаю, что с нею что-то произошло – ты мне больше не сын. Хватит с меня того пятна на моей чести, в коем виновна твоя сестра.
– Ты сказал, отец – мой долг повиноваться.
– Доброй дороги тебе, Лигнор. Удачи не желаю – таким, как ты, ее не желают, но просят ее у них.
– И этому дому счастья и света, – произношу я машинально и так же машинально вскидываю одну руку в благословении…
И снова улица, непроглядная темнота и колеблемое дыханием покрывало у лица. Но рядом с Гурдом ничего не страшно. Молодой Волк, гордый поручением, не снимает руки с рукояти меча. Мы даже не стесняемся говорить громко. Гурд в основном расспрашивает меня о жизни в Буром Лесу, приходится на ходу более-менее правдоподобно сочинять…
– А что же вы там едите? В лесу ведь нельзя пасти баранов, и ячмень там не растет…
– Мясо мы добываем охотой. А хлеб меняем у вас на наши плоды и ягоды. В лесу ведь растут плодовые деревья и кусты. Откуда, как ты думаешь, вы берете вино? Из нашего винограда.
– Я один раз видел виноград, – вспоминает Гурд. – Это такие большие синие ягоды, как очень большая голубика, только сладкие…
– Вот-вот, – прячу я улыбку под покрывалом, – они самые… А вот и то место, куда я шла. Подожди меня здесь, я недолго. На всякий случай: если услышишь боевой клич «хаййя!» – врывайся внутрь и круши все подряд…
…Мадам недоверчиво вертит перстень в руках.
– Нет, конечно же, не стекло, – напористо говорит она. – Я и не утверждала, что стекло. Но, может быть, другой камень, более дешевый, чем рубин.
– А как это проверить?
– Сейчас – никак. Я не побегу через пять улиц за стариной Роэдом и не стану вытаскивать его из третьего сна, или, того хуже, из объятий жены. Поэтому моя последняя цена – сто десять новым серебром, и ни руной больше.
– Ладно уж, по рукам, – по чести, цена этому рубину сто пятьдесят, я рассчитывала на сотню. Мадам придирчиво отсчитывает монеты, я быстро пересчитываю и ссыпаю в пояс. – И еще одна золотая вещица есть, приблизительно в ту же цену. Не посмотришь?
– Давай ее сюда.
Я достаю серьгу Утугэля. При виде ее у мадам перехватывает дыхание:
– Волчья вещь! Скажешь, и это к тебе попало честным путем?
– Вира за оскорбление, – небрежно отвечаю я. – Ну, сколько дашь?
– Погоди-погоди! За какое такое оскорбление? Ты хочешь сказать, что Волк обошелся с тобой, горожанкой, по своим законам? Вот в это я никогда не поверю!
– А во что же ты поверишь? – меня начал раздражать этот торг. Гурд на улице небось уже замерз, в одной-то безрукавке, да и Лугхад дома заждался… – В то, что краденое?
– Да нет, и это на правду не похоже. Такие, как ты, не крадут, в шелках да серебре…
Трать-тарарать, дался им всем этот шелк! Достали! Между прочим, как раз крадут. Одних только колец на моем счету три штуки, правда, с прилавков, а не у ближних своих, и не в Кармэле…
– Да и попробуй укради у Волка! Скорее всего, сам подарил, в благодарность за славную ночь…
– Думай, что хочешь, – перебиваю я мадам. – Моя цена, с учетом того, что Роэд все равно ее переплавит – сто двадцать рун. Назови свою цену.
– А звездочку-алмазочку с неба не хочешь? – взвивается мадам. – Сто двадцать! Если ты такая удачливая, что даже в Волчьих постелях валяешься, не обеднеешь и на семидесяти пяти.
– Слушай, почтенная пожилая леди, ты и так уже сунула в карман верных пятьдесят рун за перстень! Последняя цена – сто десять, ну ладно, сто пять. Не буди во мне желание крикнуть «хаййя!» и на деле показать, в каких я отношениях с Волками! Дороже ведь обойдется.
– Да кто ты вообще такая?!
Шальная мысль закрадывается в мою голову. Я мало что поняла из объяснений Утугэля, но вроде бы та штучка, которая качается на моем лбу, есть какой-то священный символ для живущих в Кармэле… А я не из тех, кто получает удовольствие от торга, не было, видать, купцов среди моих предков.
Я аккуратно откидываю покрывало.
– Кто я такая? – переспрашиваю я. – Смотри, ты должна меня узнать.
Эффект превосходит все мыслимое: мадам становится абсолютно бесцветной даже под слоем краски, с губ ее невольно срывается: «Нет… Не может быть…»
– Ну что, будем и дальше торговаться? – тороплю я. – Или сойдемся на моей цене?
Трясущимися руками мадам вынимает кошелек.
– Сто… сто десять… Ваши сто двадцать, госпожа. И… еще сорок за перстень.
Я уже не пересчитываю, не веря удаче. Сложив и это в пояс, поворачиваюсь к зеркалу, желая поправить покрывало…
…и вижу в нем то лицо, что когда-то отражалось в зеркальном водовороте Круга Света. Те же точеные черты с налетом вечности, изумрудные глаза… и бледное зеленое пламя, окружающее черный агат.
Ай да Утугэль! Это значит, носящая эту подвеску любому видна в истинном облике? Ну, Волчара, не понимаю, почему ты до сих пор не шаман! Или… каковы же ваши шаманы, если простые Волки умеют ТАК смотреть!
– Мы в расчете, – говорю я как можно холодней и тороплюсь покинуть сцену. Уже по дороге, под поспешно наброшенным покрывалом, отцепляю подвеску и зажимаю в кулаке. Хватит с меня на сегодня локальных чудес…
…– Что так долго?
Лугхад сидит на крыльце и любуется звездами. Гитара, как всегда, рядом.
– Сам знаешь – у меня ничего не делается просто. На этот раз вышли… э-э… танцы с Волками.
– Сколько дали?
– Не вдаваясь в подробности – двести семьдесят новыми.
– Не бывает, – Он откидывает голову назад, волосы волной стекают с плеч. – Да, на такие деньги можно и прикид…
Совершенно не удивился. Ничего, это поправимо…
– Смотри, – я осторожно кладу Ему на ладонь Утугэлеву подвеску. – Подарили. Без объяснений. Сказали, ты все знаешь.
– Кто подарил?! – Его равнодушия как не бывало, даже, кажется, глаза начали светиться в темноте.
– Опять же если без подробностей – один Волк постмолодого возраста.
– Тогда еще ничего, – Он переводит дух. – Это знак Черной Луны. Очень сильная вещь… и небезопасная. Тебе лучше никогда его не носить.
Даже так?
– А можно подробнее, Лугхад?
– Не сейчас. Если честно, у меня уже слипаются глаза. Завтра утром, идет?
– Завтра так завтра, – соглашаюсь я. – Я тоже ужасно хочу уткнуться в подушку…