— И что с того? — Михаил почувствовал, как внутри поднимается раздражение.
— Мисс Андерсен была красивой женщиной. Одинокой, в чужой стране, в стрессовой ситуации. Вполне вероятно, что американец мог оказать ей внимание.
— Хельга была не из тех, кто заводит случайные связи.
— А откуда вы знаете? Вы ведь ее почти не помните. Да встречались вы всего несколько месяцев. Люди способны удивлять, особенно в экстремальных условиях.
Борисов вмешался:
— Инспектор, это все домыслы. У вас есть доказательства романа между мисс Андерсен и мистером Вейном?
— Нет пока. Но у нас есть свидетельства напряженной атмосферы в группе в последние дни экспедиции.
Эриксен достал новую папку.
— Дневниковые записи Анны Беловой. Она вела подробный журнал экспедиции. — Он открыл страницу и начал читать: — «15 октября. Михаил сегодня был невыносим. Устроил скандал из-за того, что Хельга долго разговаривала с Томасом о каких-то рунах. Неужели он настолько неуверен в себе? Хельга выглядела расстроенной после их ссоры. Начинаю жалеть, что согласилась на эту поездку».
Каждое слово било как пощечина. Михаил помнил Анну как жизнерадостную девушку, которая всегда поддерживала его. А оказывается, в последние дни она считала его невыносимым.
— 16 октября, — продолжал Эриксен. — «Атмосфера накаляется. Сегодня Михаил обвинил Эрика в том, что тот специально затягивает исследования, чтобы подольше находиться рядом с Хельгой. Полный бред, но Эрик обиделся. Томас пытался разрядить обстановку шутками, но Михаил набросился и на него. Хельга плакала вечером. Боюсь, что экспедиция заканчивается катастрофой».
— 17 октября. Последняя запись. «Завтра спускаемся в подземелье церкви. Михаил настаивает, хотя погода портится. Хельга пыталась отговорить его, сказала, что у нее плохие предчувствия. Но он не слушает никого. Одержим идеей найти что-то сенсационное. Думаю, он боится, что экспедиция провалится, и это убьет его карьеру. А может, просто хочет произвести впечатление на Хельгу. Мужчины…».
Михаил сидел молча, переваривая услышанное. Выходило, что в последние дни экспедиции он вел себя как параноик и деспот. Неужели стресс настолько изменил его характер? Или в нем всегда жили эти темные стороны, которые раньше не проявлялись?
— Как видите, — сказал Эриксен, закрывая дневник, — картина ваших отношений с группой выглядит не так радужно, как вы пытались представить.
— Я не помню этого, — тихо ответил Михаил. — Клянусь, я не помню, чтобы устраивал скандалы.
— Или не хотите помнить. Удобная позиция — винить во всем амнезию.
Борисов решительно вмешался:
— Инспектор, записи в дневнике — это субъективное мнение одного человека. К тому же, даже если мой клиент действительно конфликтовал с группой, это не делает его убийцей.
— Верно. Но в сочетании с физическими уликами это дает нам мотив. — Эриксен встал. — На сегодня все. Завтра продолжим.
После допроса Михаил с адвокатом молча дошли до гостиницы. В голове у Михаила крутились обрывки фраз из дневника Анны. Неужели он действительно был таким чудовищем? Неужели ревность и страх неудачи превратили его в параноика?
— Не принимайте это близко к сердцу, — сказал Борисов, когда они сели в ресторане гостиницы. — Дневниковые записи — ненадежный источник. Люди склонны преувеличивать конфликты, особенно когда находятся в стрессе.
— Но что-то же происходило. Анна не стала бы выдумывать ссоры.
— Возможно. Но между конфликтами и убийством дистанция огромного размера. К тому же у нас есть новая зацепка — загадочный посетитель церкви.
Михаил кивнул, но мысли его были далеко. Где-то в глубинах памяти шевелилось что-то неприятное — смутное воспоминание о споре, о повышенных голосах, о чьих-то слезах. Но чем сильнее он напрягался, тем дальше ускользали детали.
Вечером Борисов ушел к себе разбирать документы, а Михаил остался в ресторане. За соседним столиком сидела молодая женщина — блондинка лет тридцати в форме норвежской полиции. Она ела салат и время от времени поглядывала в его сторону.
Наконец она подошла к его столику.
— Извините, вы мистер Гросс? — спросила она на английском с легким норвежским акцентом.
— Да.
— Ингрид Холм, детектив из Тромсё. — Она показала удостоверение. — Могу я присесть?
Михаил заметил, что у нее на запястье была татуировка — маленькая руна Тюр, символ справедливости и отваги. Позже он узнает, что Ингрид сделала ее после первого раскрытого дела об убийстве ребенка. «Чтобы помнить, ради чего работаю», — скажет она.