– Хотел бы я знать, – не унимался Аркадий Филиппович, – чем их тут кормят?
– Мумием, – буркнул Степаненко, едва не перевернувший детскую ванночку, чуть ли не наполовину заполненную пакетиками с черной смолистой пакостью. – Вы видели памятник?
– Где?
– За главным закидашником, в коридорчике.
На столе в «общей комнате», она же «главный закидашник», все еще стояла немытая шульцовская чашка и лежали брошенные карты, дальше топорщился лыжный куст, за которым тянулись нетронутые, серые от пыли барханы. Сюда моряк не заходил, он предпочел проследовать главной тропой к дальней двери, намертво заблокированной в приоткрытом состоянии. Шульцов вслед за соседом протиснулся в тесную прихожую, пустую, если не считать гипсовой паркового типа скульптуры, изображавшей целомудренно державшуюся за руки молодую пару. Судя по женским туфелькам и мужским брюкам, влюбленных ваяли в те поры, когда склочная Виноградская забодала вешалкой соседку. Отнести монумент к соцреализму, однако, мешало полное отсутствие лиц – казалось, прически натянули на гигантские куриные яйца. У ног девушки стояла пластмассовая посудинка с оранжевой надписью «Миска для Киски», а через плечо юноши на римский манер была перекинута грязная скатерть.
– Ну и что все это значит? – строго спросил Аркадий Филиппович, вертя в руках кошачью кормушку. – Грязи нет, еды тоже… А дверь эта, кстати говоря, числится замурованной. Проверим?
Ответить историк не успел – вмешался вновь отлучившийся в автономку Степаненко.
– Из этой клоаки ушла уже не Саша, – твердо сказал он, – Саша не оставила бы фотографию этого… Овалова, а она у бабки на трельяже, за раму заткнута. Я не сразу узнал, но глаз зацепило. Вернулся проверить. Овалов и есть, даже с подписью…
– Они с Колпаковой поссорились, – объяснил Аркадий Филиппович и тут же сам себя опроверг: – Не сходится. Когда ссорятся, фотографии рвут или жгут. Конечно, эта Нинель могла снимок банально стащить из любви к брюнетам…
– Скорее уж, – набычился Степаненко, – они стащили Сашу… Черт!
Невесть откуда взявшийся перс, стоя на дыбках, пытался точить когти о капитанские брюки. Молча и сосредоточенно.
Неучтенная дверь была таким же двойным, открывающимся в разные стороны и сцепленным крюками чудищем, что и та, через которую Шульцов проходил уже трижды. Пространство между нерабочими створками занимали полки, забитые мастикой для пола, высохшей масляной краской и домашними заготовками, с которыми случилось что-то химически нехорошее. На проходе лежал коврик, поверх него валялась рваная блузка, судя по размеру и стилю, принадлежавшая Нинель.
Сквозь глазок Шульцов увидел пустую площадку и дверь квартиры напротив. Отчего-то этот вид историку крайне не понравился, но дело могло быть и в коте. Взгромоздившаяся на статую тварь глядела на людей, как креативный менеджер на всяких там врачишек.
– Твою…! – Юрий со странным выражением уставился на сообщников. – Только сейчас вспомнил: псов в Озерках цуцик вроде здешнего заводил! Мелкий и в попонке, или как эту фигню называют…
– Однако… – задумчиво протянул полковник. Кот потянулся и беззвучно чихнул.
– Аркадий Филиппович, – дал слабину Шульцов, – нам не пора?
– Сейчас узнаем.
Историк почти не сомневался, что абоненты окажутся недоступны, но связь была. Валера под видом расспросов о Гумно-Живицком сторожил Александру, а неведомый Шульцову Григорьич сообщил, что источник утечки газа не обнаружен, газовщики предполагают хулиганство, но давать отбой пока не намерены.
– Около часа у нас есть, – резюмировал сосед. – Олег Евгеньевич, это была ваша идея… Что вы ожидали найти?
– Подтверждение своей гипотезы. Я его не нашел, как и опровержения, но мне все сильней кажется, что я прав… Эту дверь обязательно открывать?
– Почему нет?
Относительно новый замок не сопротивлялся, под дверью никто не таился, но выйти из квартиры Шульцов никому не дал.
– Идемте, – велел, именно велел он, уже протискиваясь в «закидашник».
За спиной щелкнуло – сосед запер дверь.
– Вам не кажется, что стало темнее?
– А вы в окно посмотрите… Март есть март.
Небо сыпало серым снегом, дальние углы чудовищной комнаты терялись во мраке, средь которого белыми пятнами мерцали Чайковский на своем шкафу и забытые на столе чашки.
– Их три, – буркнул полковник, – причем мытые, а была одна, с кофейной гущей. А ну-ка быстро! Проверим, что за фокусник тут у нас орудует…
Комнаты, кухня, ванная, коридор… Аркадий Филиппович быстро и умело открывал шкафы, те, которые можно было открыть, не взломав. Шульцов видел то керосинку, то скатанные матрацы, то похожие на удавленников белые мешки с шубами и пальто… Один гардероб оказался пуст, в другом нашлись старые календари, великое, неисчислимое множество старых календарей, желтый плюшевый медведь и продранная гвоздем «Боярыня Морозова» в золоченой раме. Из-под следующего шкафа выкатился теннисный мячик. Тот, кто поменял чашки, либо успел уйти, либо… был сродни исчезнувшим канарейкам.
– Сдаюсь, – признался полковник. – Это работа для археолога.
Олег Евгеньевич скромно промолчал, ему хотелось на улицу, к машинам, магазинам, толстухам в розовых лосинах. Крепче всех оказался Степаненко:
– Мы не можем уйти, не поняв, что с Сашей.
– У Олега Евгеньевича, кажется, есть идея.
– Есть. Давайте вернемся в кафе… Если я прав, придется искать священника…
– Наташе Саврасовой это не помогло.
– Я о нашем сладкоежке и его охранниках… Послушайте, разве оцепление уже сняли?
– Не должны…
Запертые двери, гулкая пустота. О том, что будет, историк догадался за секунду до того, как это произошло.
– Сейчас погаснет свет. Не звоните, без толку… Или нет, проверьте.
Теория была блистательно подтверждена практикой.
– Что теперь? – невозмутимо спросил полковник. – Вниз?
– К панскому поезду? – с удивившим его самого сарказмом хмыкнул Шульцов. – Наверх, в квартиру! Если сможем войти, конечно…
Смогли и вошли. Вспыхнула унылая сорокаваттка, издевательски подмигнули зеркала. Полковник попробовал набрать Григорьича, тот ответил и буквально через пару минут перезвонил на городской.
– Операцию свернут в 15:00, – сообщил, положив трубку, сосед. – В парадной и во дворе полно людей, свет есть, мобильная связь работает.
– Выйдем снова, – предложил Шульцов. – Может быть, провернется.
– Что?
– Потом…
Свет погас ровно на том же месте.
– Ну и что это значит?
– Перекресток. – Держась за перила, Шульцов спустился до промежуточной площадки и выглянул в ночной двор. Абсолютно пустой. – Здесь четыре дороги, одной мы пришли, другая – вот она. Должны быть еще две… Похоже, их проворачивают, как турникет… Прошлый раз мы тоже думали, что уходим, а влезли в какую-то дыру с гейзерами. Потому нас Мусенька и не видела.
– Вы были в квартире, – напомнил Степаненко, – а я нет. Почему?
– Нужно спросить сливочного батюшку…
– Нужно выбраться, – перебил сосед и вдруг резко втянул ноздрями воздух: – Газ! В квартиру.
Запах стремительно крепчал, и не рассохшейся старой двери было его удержать. Это могло оказаться обманом, а могло и смертью, вроде призрачного поезда. В щели сифонило так, будто к ним приставили газовый баллон, отвернув полностью кран. Газ ищут по ту сторону «перекрестка». Десятки людей с приборами злятся и ищут, а рванет здесь.
– Юрий, куда?!
– Открыть окна…
– Взрыву это не помеха. К другой двери!
– Там же… перс, – выдохнул на бегу Шульцов. – Он… выцарапывал… гейзеры…
– С газом… обошлись… без котов!
Между газом и котом, между Харибдой и Сциллой… Резкий, тошнотворный запах, пустые комнаты, совсем пустые – ни веревочки, ни клочка бумаги. Только пыль, уцелевшие голландские печи, эркер, розоватая даже сквозь оконную грязь водная ширь… Пейзаж не казался слащавым только потому, что это был Петербург, вернее потому, что питерцем был сам Шульцов.