– Откуда тут взялась Нева? – не понял Степаненко. – До нее же по прямой километр, не меньше.
– Я бы спросил иначе, – прошептал Олег Евгеньевич. – Откуда взялось лето?
Глава 4
Санкт-Петербург. 31 марта 20** года
Город был пуст, чист и светел. Ни машин, ни людей – только розовые утренние чайки да трое ничего не понимающих и все меньше желающих понимать мужчин. Петербург завораживал, как подчас завораживает взглянувшая в глаза незнакомка, напрочь вытесняя только что бывшее главным, неотложным, обязательным. Нет, Шульцов ничего не забыл, просто думать пред ликом Северной Пальмиры о прорванных трубах и валиках пыли было бы кощунством. Спутники, похоже, испытывая сходные чувства, молчали, а над Невой занималась заря; казалось, и небо, и вода вбирают в себя полыхающий на Марсовом поле сиреневый пожар.
Мосты еще не свели, но речная гладь была свободна от кораблей, никто не стоял и у набережных, реку не уродовали пристани, берег – торговые палатки и мусорные урны, зато деревья стали выше и гуще. У Эрмитажа бил одинокий фонтан, вершина Александрийского столпа уже купалась в солнечных лучах, и капитан Степаненко отдал честь вступавшему в город дню.
Рука в белой флотской перчатке взметнулась к козырьку, но утром кап-три был в гражданском, это историк помнил отлично. Как и то, что Аркадий Филиппович явился в джинсах и куртке, а сам он… Олег Евгеньевич глянул на свои ноги и узрел лакированные остроносые ботинки и идеально отутюженные черные брюки, к которым категорически не подходил разукрашенный ядовито-зелеными шишками полиэтиленовый пакет.
– Юрий, – нарушил молчание историк, – возьмите.
– Что? – не понял моряк.
– Пакет, вы оставили мне его на хранение.
– Другой… Североморский, но там ничего важного не было.
– Дайте-ка, – потребовал сосед, и Олег Евгеньевич с готовностью повиновался.
– Вино, – объявил полковник, извлекая бутылку… «Старого нектара». – Кажется, вы брали именно такое…
– Да, – откликнулся Олег Евгеньевич, осознавая, что ему не хватает прохожих и проводо́в. – Во сколько сводят мосты? Часов в пять?
– Судя по солнцу, – с ходу уловил мысль полковник, – где-то через час. С мостами все в порядке, люди… Допустим, спят, но слишком уж чисто.
– Может, саммит? – предположил Степаненко. – Хотя тогда от рекламы и охраны не продохнуть было бы. Мы выскочили куда-то не туда, не в Питер…
– В Питер, только другой. – Оторвать взгляд от озаренной нежным светом Биржи было трудно, но Шульцову это удалось. – Собственно говоря, это не в первый раз… Я уже говорил, по всему выходит, что квартира – перекресток, о его хозяйках, то есть хозяйке, я скажу позже. Если не ошибаюсь, особа эта во всех отношениях примечательна и очень опасна, а ее резиденция, по сути, есть декартова точка О, из которой расходятся три оси или, если угодно, дороги. На первой мы едва не отправились к праотцам, унося оттуда ноги, мы проскочили перекресток и оказались на второй, ну а третья… Она сейчас, по идее, на реконструкции.
– И то хлеб, – буркнул полковник с видом Персея, которому сообщили, что дело ему предстоит иметь не с тремя горгонами, а всего лишь с двумя. – Вернуться-то отсюда можно?
– Думаю, да. – Шульцов посмотрел на пакет со «Старым нектаром»; теперь его нес полковник. – Главное – заставить себя… прервать прогулку. Вы готовы повернуть?
– А вы?
– Если вы правы – нет; если ошибаетесь, то от нашего желания ничего не зависит, так почему бы не дойти до Николы Морского? Юрий, ваше мнение?
– Я за возвращение. Пора искать Александру, она тоже могла проскочить перекресток, и потом эти старухи… Мало ли что им в голову стукнет.
– Будь по-вашему.
Они повернули, и город повернулся вместе с ними. Блеснул купол Исаакия, вздыбил своего коня Петр. Эта дорога возвращения не предусматривала…
Радость пришла негаданной, когда Саша уже ни на что не надеялась. Обман не приведет к любви, она это чувствовала, но как же хотелось для Дени и ради Дени стать необыкновенной – его открытием, гордостью, его Галатеей… Саше хотелось, и появился пан Брячеслав; так, наверное, появляются бесы, приносят то, что нужно, и меняют на душу. Свою серенькую мышку-душу девушка за любовь отдала бы не глядя, но любви не случилось, уж слишком заурядной была Александра Колпакова. Она не писала стихов, а училась, ее не кружили волны странных чувств и мыслей, прошлое – и то не хотелось забыть, ведь его просто не было. Как, впрочем, и будущего – одно настоящее, что никак не проходило, отгораживая от жизни, словно кирпичная стена с колючкой наверху.
Дом, метро, аудитории, поликлиника, магазины, дом – вот и вся жизнь, и еще ненавистный мобильник, несущий требования, обиды, приказы… Саша Колпакова была обречена – ей принесли жертву, о которой она не просила, и теперь взыскивали, взыскивали, взыскивали, не забывая упрекать еще и друг друга.
Бабуня сделала несчастной маму, мама сделала несчастной бабуню, а должна обеим была Саша, потому что отец сбежал из этого дома, а мать – нет.
На глаза навернулись непрошеные слезы. Ольга Глебовна сказала, что дело в щитовидке, но девушка знала, что плачут, когда плохо, а ей было именно плохо. Почти всю жизнь… Сколько ей исполнилось, когда она впервые услышала «я вижу тебя насквозь»? Лет пять, не больше… С тех пор Саша Колпакова чувствовала себя человеком, а не собачкой на веревочке, лишь в больнице, когда там объявляли карантин. Она терпела, она даже привыкла, а сегодня вдруг ушла гулять по городу. Одна, никому не сказавшись и не взяв осточертевший телефон.
То, что настало лето, а она не заметила, не удивляло: девушка и прежде жила от сессии до сессии, осознавая, что зима кончилась, лишь по очередному требованию матери разобрать обувь. Саша вышла на улицу, оказалась в нежно-зеленом июне и побрела куда глаза глядят. Она шла и шла, не замечая прохожих, а может, их просто не было, зато знакомые улицы открывались с неожиданной стороны, солнце медленно уходило к Ораниенбауму, и домой совершенно не хотелось.
Остался позади Невский, прогарцевал на клодтовском жеребце затянутый в мундир Николай, ущельем сошлись дома, девушка узнала Вознесенский, и решение пришло само. Новая Голландия… Самое загадочное место в городе, остров, на который не попасть. Это та же любовь без надежды… Стоять на другом берегу, смотреть на руины, вспоминая Дени, и чувствовать стихи, которые она никогда не сможет написать… Да, польются слезы, да, прицепится какой-нибудь дурак или сердобольная старушка, но не прийти этим вечером к Новой Голландии Саша не могла. Июнь звал, тянул, заманивал, обещая светлый вечер и светлую грусть. Девушка свернула на Декабристов… Как давно она не бывала в Мариинке! Внезапно стало стыдно перед брошенным пианино. Она играла бы, если б не приходила бабуня, не усаживалась рядом, напоминая, как надо держать локти, не требовала капризным голоском сыграть «Не уходи, побудь со мной…». Саша играла бы… Саша жила бы, если б не приходили, не напоминали, не требовали…
Блеснул своим золотом Никола Морской – она почти дошла. Казалось, что далеко, а остров, вот он – недоступный, почти зачарованный. Когда его откроют, будет жаль. Старые деревья, дремлющая вода, красноватые стены и… Дени! Дени, выходящий из арки… Они все-таки встретились назло пану с его ложью! Их свела пора белых ночей, пора прозрачного серебристо-розового неба, ясной зелени и надежды. Их свели судьба и внезапно опустевший город.
– Александра! – крикнул Юрий, прежде чем его успели удержать. Крик, как это бывает у воды, вышел звонким, но смотрящая вдаль девушка не обернулась. Она стояла и улыбалась счастливой, летящей улыбкой, летящей была и вся ее фигура, при этом странно неподвижная, будто кто-то вклеил в питерский рассвет обложку «Алых парусов». Степаненко мог кричать, хлопать в ладоши, плясать, палить из пистолета – светящаяся счастьем Саша продолжала глядеть в обнимающую узкий канал арку. Живыми были только развевающиеся волосы, отчего становилось еще неуютней, тем более что едва заметный ветерок дул в другую сторону, да и тень… Тень падала так, словно был вечер.