Повинуясь инстинкту, мышечной памяти, тому катарсису, в который я проваливаюсь каждый раз, я расстегиваю джинсы, спуская их ниже по бедрам. Зная, что после почувствую себя лучше. Всего один порез. Одно ощущение. Одно мгновение. Все для разрядки. Что-то внутри моей головы ноет, как будто я ударилась ей, хотя это и не так. Я не прикасалась к наркотикам, не пила. Один глоток. Я не должна пить. Не должна. Я думаю о шраме на моем животе, рельефном и толстом, изогнутом. Предполагаемое спасение? Он вырезан хирургическим путем.
Слезы капают с моих нижних ресниц, когда я приподнимаю задницу, стягиваю джинсы до середины бедер, моя голая задница на холодном полу вызывает у меня дрожь, когда я думаю о том, где мои трусики. Огонь разливается по моим венам, когда я задираю свою облегающую футболку вверх и натягиваю ее на живот. Пальцами моей свободной руки нахожу тазовую кость, скользя по гладкой, покрытой порезами коже, шрамы за шрамами укладываются аккуратными маленькими линиями с обеих сторон. Я провожу рукой ниже, по внутренней стороне бедра, почти так же, но не так методично. Неровные, грубые шрамы покрывают плоть там. Это доказательство того, что освобождение важнее эмоций.
Держу осколок стакана под углом между большим и указательным пальцами, перемещаюсь к бедру, слегка вытягиваю ногу, колено согнуто, прижато к полу. Острие давит на мою прохладную кожу, другая рука вытянута рядом с моим бедром. Я делаю глубокий вдох, задерживаю его в легких и надавливаю. Грубое стекло царапает мою плоть, мерцая в скудном количестве света, падающего на меня из маленького окна, когда густые облака закрывают луну.
Кожа прокалывается, расходится, темнота рассыпается бисером, когда я провожу стеклом по своей плоти. Второй, затем третий раз, четвертый труднее, за этим стоит слишком большое напряжение, осколок выскальзывает из моих скользких пальцев, я сжимаю его так крепко, что рука кровоточит. Я позволяю ему упасть на пол у меня между ног, жужжание в ушах затихает.
Окровавленная рука раскрыта на другом бедре, ладонь обращена к потолку, пальцы слабо согнуты. Я поднимаю с пола другую руку, прикладываю ее к кровоточащей коже, провожу пальцами вокруг ран, по ним, сквозь них, ногтями выщипывая порезы. Зачарованная движением своих рук, я спокойно вздыхаю, слух медленно возвращается, когда я понимаю, что больше не слышу музыку.
Все мое тело напрягается, страх пронзает меня. Глаза привыкают к темноте, я поднимаю взгляд, вглядываясь в закрытую дверь. Незапертой, потому что я не могла утруждать себя тем, чтобы шарить в темноте достаточно долго, чтобы найти ее. Я смотрю на нее достаточно пристально, чтобы поджечь, желая, чтобы мои глаза увидели сквозь толстое дерево темный холл.
Где Блейз?
Внезапно я чувствую панику, подобную тому, как ногти царапают мое горло, впиваясь когтями в кончик языка. Как будто я только сейчас осознала всю серьезность ситуации, в которой оказалась. Головокружительное падение обратно в реальность, комок беспокойства ложится мне на живот, и я вскакиваю, натягивая джинсы, скользкие пальцы нащупывают пуговицу и молнию. Я низко наклоняюсь, поднимаю свой осколок стекла и сжимаю его в кулаке, не потрудившись сначала вымыть его. Отчаянный стон застрял у меня в горле, я понимаю, что все, чего я хочу, — это вернуться домой, потому что даже холодный особняк, в котором я живу, лучше, чем быть здесь.
Дверная ручка скрипит, когда я поворачиваю ее, медленно открывая дверь, вглядываясь сквозь щель ни во что, кроме темноты, дом скрипит, тишина беспокоит, я выхожу в холл. Дверь ванной за моей спиной со щелчком закрывается, я легко ступаю по коридору, тишина такая громкая, что становится оглушительной.
Кровь стучит у меня в ушах, сердце беспорядочно колотится в груди, ребра прогибаются, позвоночник напряжен, глаза широко раскрыты, я оборачиваюсь наверх лестницы. Осколок в одной руке впивается в мою ладонь, кровь течет между моих израненных пальцев, стекает по всей их длине, капает с костяшек.
Держась свободной рукой за перила, я смотрю вниз, в темноту. Ни намека на жизнь, по коже бегут мурашки, словно сотни крошечных пауков ползают по моей плоти. Мозг затуманивается, я на секунду задумываюсь, не почудилось ли мне все это. Иногда я остаюсь одна на такие долгие периоды времени, что начинаю сомневаться, что реально, а что нет.