– Ты где так надралась, Света? – присвистнул он, впервые наблюдая свою названую родственницу в таком состоянии.
– На празднике. Было хорошо, – невнятно проблеяла девушка.
– Ты расстроилась вчера, что ли? А Винтер куда смотрел?!
– Он не смотрел. Он пил со мной. Было хорошо.
– Что хорошо, это я уже понял, – пробормотал Вадик, вместе с тем отчетливо сознавая, что они погибли. Если Мария Павловна увидит внучку в таком состоянии, она мигом разгадает их маленькую тайну. – Что же он, не предвидел последствий?
– Предвидел. Есть таблетка. Будет хорошо.
Едва разбирая бормотание сестры, молодой человек обшарил ее платье в поисках волшебной таблетки. Не нашел. Потом весь палас – в надежде, что она выпала из складок, когда Света волочила себя к двери, и, наконец, нашел ее закатившейся под кровать, пыльную, но съедобную. Кое-как отряхнул и заставил девушку проглотить. В аморфном состоянии той поначалу ничего не изменилось, а потом незадавшаяся пьянь вытаращила глаза и с места сорвалась в туалет. Вадим облегченно вздохнул и вернулся на кухню. На его губах цвела неестественная спокойная улыбка.
– Сейчас приведет себя в порядок и придет, – доложил он бабушке.
Появившаяся четверть часа спустя в дверях кухни Света выглядела, конечно, неважно, но, надо отдать должное предусмотрительному Джулиану, сейчас ее можно было принять за человека, всю ночь проревевшего в подушку, а не куролесившего по кабакам средневековья. Хрипло пожелав присутствующим доброго утра, девушка обессилено плюхнулась на табурет. Заметив, что Валя во все глаза смотрит на Ландышеву и уже готовится сказать какую-нибудь пророческую гадость в ее адрес, Вадим решительно поднялся из-за стола.
– Спасибо, бабуль. Мы пойдем, займемся дипломом, а то не успеем.
И, схватив Вальку за руку, буквально выдернул ее в коридор. Именно там, в безопасном для Светкиной репутации присутствии Вадима, пророческая гадость все-таки была изречена.
– Что-то твоя сестра выглядит так, как будто бухала всю ночь.
На кухне царила напряженная тишина. Светка зависала над блинчиками. Мария Павловна краем глаза следила за Светой и продолжала печь новые. И неизвестно, чем эта игра в гляделки закончилась бы, если бы в дверь не позвонили.
– Я открою! – с неожиданной в ее состоянии резвостью подорвалась Света, лишь бы избежать подозрительных вопросов. Пошатнув табурет, на котором сидела, и чуть не впечатавшись лбом в дверной косяк, девушка прошлепала в коридор.
На пороге стоял Аргус. Очевидно, что он заранее заготовил речь, объясняющую его неуместный ранний приход, но, стоило ему увидеть Свету, как слова сами прилипли к языку. Взгляд его мгновенно стал таким же подозрительным, как у бабушки. И это безумно раздражало Ландышеву. Даже не поздоровавшись, она выразительно преломила бровь, выражая интерес к причине его появления, и Аргус понял ее.
– Привет, Света. Можно мне немного посидеть у вас? Вчера у Оуэна с Катей было свидание, и мне не хочется возвращаться – вдруг они еще вместе и я помешаю?
– Свидание? – в глазах девушки отразился неподдельный интерес, головная боль отошла на второй план. – Что же они там делали, на своем свидании, раз ты боишься возвращаться?
Аргус смутился, поняв, что его слова прозвучали двусмысленно.
– Надеюсь, налаживали отношения, – откликнулся он.
– Прямо до утра?
– Света! Не знаю еще! Но так рано возвращаться не хочу.
Вторя его словам, из кухни донесся окрик бабушки:
– Света, кто это? Что ты так долго держишь гостя на пороге?
Девушка вздрогнула – очередной приступ головной боли напомнил о ее бедственном положении. И помог сразу же сформировать план спасения от неминуемого допроса да еще при свидетелях.
– Бабуль, это Аргус. Мы договаривались встретиться сегодня утром. Сейчас уже уезжаем, – не обращая внимания на то, как вытягивается от удивления лицо самого Аргуса, уязвленного тем, как бессовестно здесь пренебрегли его просьбой о приюте, откликнулась Света.
– Аргус? – голос Марии Павловны потеплел. Этого молодого человека она любила и была бы счастлива видеть Светиным женихом. – Уезжаете? Что, даже блинчиков на дорожку не поедите?
– Нет, – твердо припечатала Ландышева, бессердечно погасив вспыхнувший при слове "блинчики" гастрономический интерес в глазах Мериленда, и стала обуваться.