— Как срочка? — спросила она, намазывая масло на тост. Голос ровный, без интонации.
— Нормально. Закололи, — он, не глядя на нее, пил кофе стоя, у плиты, как будто собирался сбежать в любую секунду. — Сегодня, возможно, тоже придется задержаться. Нужно доделать.
— Поняла, — кивнула Марина. Она не спросила «что именно доделать?». Это было бы уже слишком. Это было бы вторжением в его новую, отдельную жизнь, о которой она ничего не знала.
Она собирала Катю в школу, когда в телефон снова пришло сообщение. Не от Сергея. От его напарницы, Кати. Марина увидела имя на всплывающем уведомлении: «Алексей, доброе утро! Передала файлы Петровичу, как ты просил. Кстати, насчет вчерашнего…»
Сообщение обрывалось на экране блокировки. Марина замерла с курткой Кати в руках. «Насчет вчерашнего…» Что было вчера? «Срочка по проекту»?
— Мам, ты чего? — Катя смотрела на нее.
— Ничего, солнышко, — Марина встряхнулась, помогая дочери надеть куртку. Руки дрожали. Она отвела Катю в школу на автомате, целуя ее в щеку у ворот, не слыша ее «пока».
Весь день на работе она была как в тумане. Цифры не складывались. Она дважды отправляла письма не тем адресатам. «Насчет вчерашнего…» Эта фраза жужжала в голове, как злая оса. Что он сделал вчера? Где он был на самом деле? С кем?
В обеденный перерыв она не пошла в столовую. Сидела одна в кабинете и смотрела в стену. И тогда ее телефон снова завибрировал. Сергей.
«Сегодня выдался тяжелый день. Вспоминал наш разговор. Он меня очень поддержал. Надеюсь, у вас все хорошо».
Просто. Искренне. Без подвоха. В этих словах не было двойного дна, как в коротких дежурных репликах Алексея. Это была чистая, прозрачная человечность. И она, сидя в своем кресле, чувствуя, как стены офиса и стены ее дома сдвигаются, чтобы раздавить ее, сделала выбор. Не между мужем и другим мужчиной. А между удушающим мраком подозрений и молчания — и крошечным лучом простого человеческого участия.
Она набрала ответ: «У меня тоже не самый легкий день. Но ваше сообщение помогло. Спасибо».
Она не писала Алексею. Не спрашивала «что было вчера?». Она охраняла теперь свой маленький островок спокойствия, свою тайну, как драгоценность. И когда вечером Алексей, действительно задержавшийся, прислал свое обычное «буду поздно», она даже не ответила. Она просто смотрела на экран, и впервые за многие недели на ее губах появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Горькую, одинокую, но свою.
Они оба теперь лгали. Он — о своей «срочке» и разговорах с напарницей. Она — о кофе с Сергеем и о том, что творилось у нее в душе. Они стали соседями по квартире, которые вежливо кивают друг другу, проходя мимо, но живут в параллельных вселенных. И самое страшное было в том, что в этой тишине, в этой лжи, было какое-то извращенное, мучительное облегчение. Не нужно было пытаться. Не нужно было просить. Просто — существовать рядом, не пересекаясь. Это и было их первое, настоящее предательство. Не физическое. Душевное. Молчаливое согласие на развод, еще не произнесенное вслух.
Глава 9 Две лодки в одном шторме
7:15. Утро Алексея.
Будильник взрезал сон, как тупым ножом. Алексей открыл глаза, и первое, что он почувствовал — это жесткий, продавленный валик дивана под поясницей и кислый привкус во рту. Он спал в гостиной уже четвертую ночь подряд. Вчерашнее было финальной каплей — он заснул, уставившись в потолок, и не нашел в себе сил пройти эти десять шагов до спальни, где лежала Марина. Где пахло ее шампунем и стояла стена молчания, которую он больше не мог преодолевать.
Он поднялся, костяшками пальцев протирая глаза. Тишина в квартире была густой, насыщенной. Не мирной, а выжидающей, как затишье перед штурмом. Он прошел на кухню, минуя приоткрытую дверь спальни. Краем глаза увидел смутный силуэт под одеялом. Она спала, отвернувшись к стене.
На кухне он включил свет, и яркая люминесцентная лампа болезненно ударила по глазам. Он поставил чайник, достал свою крушку — синюю, с надколотой ручкой. Маринина, желтая в горошек, стояла на сушилке чистая и одинокая. Он больше не варил ей кофе по утрам. Не было смысла. Она либо отказывалась, либо пила молча, не замечая его стараний.
На экране телефона, пока закипал чайник, горело уведомление от Кати-напарницы. «Доброе утро! Забыла вчера спросить, тестируем среду или в пятницу? Петрович опять торопит». Деловое, нейтральное. После того злополучного вечера он держал дистанцию, отвечая односложно и только по работе. Но каждое ее сообщение заставляло его внутренне сжиматься — от стыда и от странного, непрошеного тепла, которое он все еще чувствовал к этому наивному восхищению, исходившему от нее. Оно было глотком кислорода, признанием того, что он все еще может быть кем-то, кроме неудачника и лжеца в своем доме.