— Ты знаешь, — снова заговорила Ольга, и в ее голосе появились стальные нотки, — если что, не молчи. Не делай, как я. Я все видела — и закрывала глаза. Думала, само рассосется. Не рассосалось. Если чувствуешь, что он отдаляется, что что-то не так — говори. Кричи. Делай скандал. Но не молчи. Молчание — это могила.
Алексей зажмурился. «Говори. Кричи». А если не о чем кричать? Если виноваты оба? Если он сам не знает, как заговорить, потому что каждое слово может стать последним гвоздем в крышку их гроба?
Он не выдержал и громко прошелся по коридору, нарочито кашлянув. Разговор на кухне резко оборвался. Когда он вошел, делая вид, что ищет пульт от телевизора, обе женщины смотрели на него. Ольга — с неотследимой смесью жалости и подозрения. Марина — с холодной, непроницаемой вежливостью.
— Леша, может, чаю? — спросила она, и это был голос хозяйки, а не жены.
— Не надо, спасибо. Я… пойду в гараж, проведать там кое-что, — он соврал, чтобы просто сбежать. Ему нужно было пространство, воздух.
— Хорошо, — кивнула Марина, уже поворачиваясь к Ольге. — Ты попробуй пирог, я в этот раз с корицей.
Алексей вышел, хлопнув дверью. Холодный воздух обжег легкие. Он сел в машину, но не завел ее. Просто сидел, глядя на подъезд, из-за дверей которого доносился сдержанный женский смех — уже без него.
Внутри, за этими стенами, его жена и преданная жена его лучшего друга обсуждали крушение своих браков. И он, виновник одного и возможная жертва другого, был изгнан в собственный гараж. Он был лишним в этой истории. Как, впрочем, и в своей собственной.
Дружба с Игорем лежала в руинах. Доверие Марины — под вопросом. А его собственная самооценка была разбита вдребезги. Он сидел в холодной машине и понимал, что ураган, начавшийся с признания Игоря в гараже, добрался и до его дома. И теперь им предстояло разгребать завалы. В одиночку.
Глава 11 Свидание
Морозный воздух врезался в лицо острыми иглами, но Марина почти не чувствовала холода. Под ногами хрустел утоптанный снег, а над головой высились серые громады сталинских ампиров, на которые был похож сам музей. Она стояла у входа, сжимая в руке телефон, и ловила себя на странном, почти девичьем волнении. Не от предвкушения романтики, а от тихой радости нарушителя, вырвавшегося за пределы клетки собственного расписания. «Суббота, три часа дня, художественный музей, зал импрессионистов». Это был ее первый за много лет выход в свет, не имеющий отношения к родительскому собранию, корпоративу или семейному походу в кино по настоянию Кати.
Она увидела его издалека. Сергей стоял под массивной колонной, вчитываясь в что-то на экране телефона. Он был в темно-синем пальто, с шарфом небрежно, но стильно обмотанным вокруг шеи. В его позе не было ни томительного ожидания, ни показной расслабленности — просто спокойное присутствие. Он поднял взгляд, встретился с ее глазами и улыбнулся. Улыбка была теплой, приветливой, без подтекста.
— Я боялся, вы передумаете, — сказал он, подходя. — В такую погоду проще остаться под пледом.
— Я и так слишком много времени провожу под этим пледом, — ответила Марина, и ее собственная легкость удивила ее.
Они сдали верхнюю одежду в гардероб и растворились в полумраке музейных залов. Тишина здесь была особой, насыщенной, нарушаемой лишь шорохом шагов и сдержанными голосами экскурсоводов. Они медленно двигались от картины к картине, и Марина с удивлением обнаружила, что может говорить об искусстве не с натужной интеллектуальностью, а просто — что нравится, что цепляет.
— Вот этот, — она остановилась перед холстом, изображавшим залитую солнцем террасу. — Мне нравится, как свет дробится. Как будто можно услышать жужжание пчел и почувствовать тепло камня.
— Да, — согласился Сергей, стоя рядом. Он не лез с искусствоведческими терминами. — А я всегда завидовал этой их способности — ловить миг. Застывшее мгновение, в котором вся жизнь.
Он говорил просто, искренне. Рассказал, как после смерти жены пытался «убежать в искусство», просиживая часами в залах, пытаясь найти в красках ответы на вопросы, которых не было. И как в конце концов понял, что искусство не дает ответов, оно лишь помогает задавать правильные вопросы.
— Вы знаете, что самое трудное? — спросил он, глядя не на нее, а на полотно с умывающейся женщиной Дега. — Не боль утраты. Со временем она притупляется. Самое трудное — это возвращаться в пустую квартиру, где каждый предмет напоминает, что ты больше не «мы», а просто «я». И этот «я» иногда бывает таким… незнакомым.