Марина молчала, глядя на его профиль. В его словах не было жалобы, лишь констатация факта. И в этой констатации она узнавала эхо собственных чувств. Она тоже возвращалась в квартиру, где было не «мы», а два отдельных, чужих «я», живущих под одной крышей. Разница была лишь в том, что ее одиночество было громким, наполненным невысказанными упреками, а его — тихим и безответным.
После зала импрессионистов они выпили кофе в музейном кафе. Разговор плавно перетек на бытовые темы: сложности со школьной программой, вездесущие родительские чаты, абсурдность некоторых рабочих задач.
— Знаете, что мне нравится в наших разговорах? — сказал Сергей, отодвинув пустую чашку. — То, что они настоящие. Без необходимости казаться лучше, умнее или счастливее, чем ты есть на самом деле.
Марина почувствовала, как по щекам разливается тепло.
— Да, — согласилась она. — Это роскошь.
Она понимала, что происходит. Между ними возникала та самая «эмоциональная близость», о которой так много пишут в статьях про измены. Но она отказывалась называть это изменой. Это была терапия. Спасение утопающего. Когда тебе не хватает воздуха, ты не думаешь о морали — ты хватаешься за соломинку. Сергей был ее соломинкой. Островком спокойствия и понимания в океане домашнего хаоса.
Когда они вышли на улицу, уже смеркалось. Фонари зажигали в снегу желтые круги.
— Могу я вас подвезти? — предложил Сергей.
— Нет, спасибо, — поспешно отказалась Марина. Мысль о том, что его машина может остановиться у ее подъезда, где в любой момент мог появиться Алексей или соседи, вызывала панику. — Мне недалеко, я пешком дойду. Прогулка меня успокоит.
Он не стал настаивать, лишь кивнул.
— Тогда до следующего раза. И спасибо. Вы сделали мой выходной… человеческим.
Они расстались у метро. Марина пошла по скрипящему снегу, засунув руки глубоко в карманы. Внутри все пело и одновременно ныло от вины. Она только что провела прекрасный день с чужим мужчиной, пока ее муж… Где был ее муж?
Она достала телефон. Ни одного сообщения от Алексея. Он не спрашивал, где она, как дела у Кати (дочь была у свекрови). Ему было все равно. Эта мысль, которая раньше причиняла боль, теперь принесла странное облегчение. Он дал ей свободу своим равнодушием. И она этой свободой воспользовалась.
---
В это самое время Алексей сидел на холодном сиденье детских качелей на почти пустой площадке у дома своих родителей. Рядом, на снегу, валялась пластиковая бутылка из-под чего-то крепкого, которую он купил по дороге, но так и не открыл. Просто держал в руках, как амулет против реальности.
Катя была у бабушки с дедом, радостная от неожиданных выходных у них. Марина ушла утром, сказав что-то невнятное про «встречу с подругой». Он не стал допытываться. Его подозрения, словно ядовитые грибы, уже разрослись в темноте его сознания, но вытаскивать их на свет было страшно. Страшнее было признаться, что ему не все равно.
Он пришел к родителям, чтобы забрать Катю, но застрял. Сидел на кухне, пил с отцом чай и слушал его рассуждения о политике, чувству себя подростком, заблудившимся во взрослом мире. Мать, как всегда, хлопотала, бросая на него встревоженные взгляды. Она что-то чувствовала. Матери всегда чувствуют.
— С Мариной все в порядке? — спросила она в итоге, ставя перед ним тарелку с пирожками.
— Все, мам, нормально, — буркнул он, откусывая, не чувствуя вкуса.
— А то вы оба какие-то… серые. Устали очень?
— Да, устали, — он воспользовался этим универсальным оправданием.
В конце концов он не выдержал этой игры в счастливую семью и, забрав Катю, не поехал домой. Привез дочь, помог разобрать вещи и, сославшись на головную боль, ушел «проветриться». А сам пришел на эту пустынную площадку, где когда-то качал маленькую Катю, и где теперь качался сам, пытаясь унять тошнотворное волнение в груди.
Он достал телефон. Его палец привычно нашел чат с Катей-напарницей. За последнюю неделю он ответил ей лишь на два сугубо рабочих вопроса. Но сейчас, в ледяной темноте, ему дико захотелось написать. Не ей. Просто в никуда. Выпустить пар. «Мне плохо. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь». Но он не мог. Это было бы слишком. Это стало бы точкой невозврата.
Вместо этого он открыл мессенджер с Мариной. Их чат за последние дни напоминал переписку соседей по подъезду: «Купи хлеба», «Выключил утюг?», «Катю забрать в 17:00». Ни одного сердца, ни одной шутки, ни одного «скучаю».