Она стояла перед ним, вся напряженная, с блестящими глазами. И в этой вспышке гнева он увидел ту самую Марину, которую знал — живую, эмоциональную, небезразличную. Ту, что кричала и плакала, а не молча отворачивалась к стене. И это было в тысячу раз лучше ледяного спокойствия.
— Я… я не знаю, с чего начать, — пробормотал он, теряя весь свой запал.
— С правды! — выкрикнула она. — Начни с правды! Где ты был вчера вечером, когда «гулял»? Почему от тебя пахнет сигаретами, хотя ты бросил? Почему ты смотришь на меня так, будто я тебе чужая, а не жена?!
Она двигалась к нему, и он невольно отступил на шаг, наткнувшись на стену.
— Ты что, думаешь, я слепая? Думаешь, я не вижу, как ты меня проверяешь? Как ты читаешь мои сообщения через плечо? Как спрашиваешь про Ольгу, будто следователь?! — ее голос сорвался. — Я не Ольга, Алексей! Я не собираюсь закрывать глаза! Если у тебя есть кто-то, говори прямо! Хватит этой пытки!
Она выпалила это, и последние слова повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. «Если у тебя есть кто-то». Он смотрел на ее искаженное болью и гневом лицо и понимал, что она не просто подозревает. Она почти уверена. И его молчание, его виноватый вид только подтверждали ее худшие опасения.
Но сказать правду? Признаться в том поцелуе? Сейчас, когда она в таком состоянии? Это будет равноценно тому, чтобы выстрелить ей в упор. Их брак не переживет этого. Не сейчас.
— У меня никого нет, — хрипло, но твердо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Клянусь.
Она смотрела на него, ища в его взгляде ложь. Искала и, кажется, не находила. Потому что в этом он не лгал. У него никого не было. Была только слабость, которая однажды едва не привела его к черте, и бесконечный, гложущий стыд.
Ее плечи опали. Гнев, дававший ей силы, иссяк, оставив после себя пустоту и усталость.
— Тогда почему? — прошептала она. — Почему мы так?
Он не нашел, что ответить. Потому что ответ был слишком сложным и длинным. Потому что он начинался не с его поцелуя, а с тысяч мелких отступлений, невниманий, с их общего молчаливого согласия на рутину. Потому что они оба были виноваты.
— Я не знаю, — честно сказал он.
Она медленно покачала головой, повернулась и пошла в спальню. На пороге обернулась.
— И не ищи больше меня у «Магнита», Алексей. Это унизительно. Для нас обоих.
Дверь в спальню закрылась негромко, но окончательно. Он остался стоять посреди гостиной, сгорая от стыда. Она знала. Видела его. И пока он сидел в машине, ревнуя и строя догадки, она, наверное, смотрела на него из автобуса или из такси. Видела, как он, жалкий, курит в машине напротив супермаркета.
Он повалился на диван и уставился в потолок. Они дошли до точки, где подозрения были высказаны вслух, но правда так и осталась похороненной. Они обменялись обвинениями, но не откровениями. И теперь между ними лежал не просто холод. Лежала открытая рана недоверия, которую они оба боялись трогать. Он боялся сказать, что был слаб. Она, возможно, боялась сказать, что ищет утешения на стороне. И эта взаимная боязнь правды была самым страшным предательством из всех.
Глава 13 Линия защиты
Гулкая тишина после взрыва ссоры оказалась тяжелее криков. Слова «Хватит этой пытки!» и «У меня никого нет!» продолжали висеть в воздухе квартиры, как ядовитый смог. Марина, закрывшись в спальне, не плакала. Она стояла у окна, глядя на черные ветки деревьев, и ее тело била мелкая дрожь — не от холода, а от колоссального нервного истощения. Она высказала ему в лицо все, что копилось неделями. И что? Он отрекся. Посмотрел честными глазами и солгал. Или не солгал? Эта мысль — ужасная, предательская мысль о том, что он, возможно, и правда ни в чем не виноват, а она сходит с ума, — была почти невыносима. Потому что если он не виноват, то виновата она. Она, позволившая себе эту тайную дружбу с Сергеем. Она, мысленно уже сбежавшая из этого брака.
Ей нужно было укреплять оборону. Не против Алексея — против собственной растерянности и чувства вины. И она знала, где искать подкрепление.
На следующий день за обедом в офисе она сама подсела к Тане в столовой. Та, увидев ее осунувшееся лицо, сразу насторожилась.