— Что случилось? Лицо — как после битвы с ветряными мельницами.
— Ты была права, — тихо сказала Марина, ковыряя вилкой картофельное пюре. — Насчет адреналина. Мне не хватает… жизни. Я задыхаюсь.
Таня отложила вилку, ее глаза загорелись азартом сестры милосердия, нашедшей интересного пациента.
— Ну, наконец-то! Говори. Кто он? Тот, с которым ты переписывалась?
Марина кивнула, не называя имени.
— Он… другой. Слушает. Не осуждает. С ним легко.
— А муж?
— Муж? — Марина горько усмехнулась. — Муж стал следователем. Следит за мной, проверяет телефон, устраивает допросы с пристрастием. А сам при этом спит на диване и ходит мрачнее тучи. Я не знаю, что ему нужно. Может, у него самого кто-то есть, а он проецирует на меня.
— Классика! — Таня хлопнула ладонью по столу. — Они всегда первые начинают ревновать, когда сами накосячили. Уверена на сто процентов, у него есть подружка. Молодая, глупенькая, которая смотрит на него, как на бога. У них в отделе, наверное.
Слова Тани попали точно в цель. Алексей упоминал какую-то молодую напарницу… Катю. Марина видела ее пару раз — миловидную, скромную девочку, которая при виде Алексея заливалась румянцем. Раньше она не придавала этому значения. Теперь этот образ всплыл в памяти с пугающей четкостью.
— Не важно, кто у него, — с фальшивой твердостью сказала Марина. — Я устала быть тюремщиком и подследственной в собственном доме.
— И правильно! — поддержала ее Таня. — Тебе нужна отдушина. Нормальный, взрослый мужчина, который будет тебя ценить. Не вини себя. Ты же не в постель с ним прыгаешь, вы просто общаетесь. Это терапия. Ты имеешь право на немного счастья.
Эта мысль — «ты имеешь право на немного счастья» — стала ее новым девизом. Это было оправдание. Щит. Она цеплялась за него, как утопающий за соломинку.
Вечером, когда Алексей, избегая ее взгляда, ушел «погулять с собакой» (у них не было собаки), она позвонила Сергею. Не стала писать, а именно позвонила. Ей нужно было услышать живой, спокойный голос.
— Марина? Все в порядке? — он ответил почти сразу, и в его голосе прозвучала искренняя тревога.
— Да, — она сделала паузу, пытаясь взять себя в руки. — Нет. Не совсем. Мы… поругались с мужем. Очень сильно.
Он не стал лезть с расспросами. Не сказал «я же говорил» или «бросай его». Он просто спросил:
— Чем я могу помочь? Хотите, я подъеду, поболтаем? Или просто помолчим по телефону?
Его готовность быть рядом, без требований и условий, растрогала ее до слез.
— Нет, не надо подъезжать. Просто… поговорите со мной. О чем-нибудь. О чем угодно, только не об этом.
И он заговорил. Рассказал смешной случай из родительского чата, где две мамаши устроили виртуальную дуэль из-за цвета формы на утреннике. Потом перешел на книгу, которую недавно прочитал. Его голос был ровным, убаюкивающим. Он создавал для нее звуковой кокон, в котором не было места подозрениям, крикам и ледяному молчанию. Она слушала, уткнувшись лицом в подушку, и по щекам текли слезы — тихие, очищающие. Это не были слезы отчаяния. Это были слезы облегчения. Потому что кто-то был на ее стороне.
---
Тем временем Алексей действительно ходил по холодному, темному парку, засунув руки в карманы и кутая нос в воротник куртки. Прогулка с несуществующей собакой была жалкой отмазкой, но лучше этого, чем сидеть в четырех стенах, где каждый угол напоминал о провале.
Он думал о Марине. О ее глазах, полных боли и обвинения. «Если у тебя есть кто-то…» Ему нужно было поговорить с кем-то, кто поймет. Но не с Игорем — тот был уже по другую сторону баррикад, предатель, пусть и несчастный. Ему нужен был… свидетель. Нейтральный наблюдатель, который видел бы его обычным, а не монстром.
Его ноги сами понесли его в гараж. Не к своей машине, а к верстаку в углу. Он включил тусклую лампочку, взял в руки старую, заброшенную удочку, которую годами собирался починить, и начал механически наматывать на катушку новую леску. Монотонные движения успокаивали. Запах машинного масла, металла и пыли был проще, честнее, чем сложные человеческие эмоции.
Но тишина гаража не давала ответов. Ему нужен был не предмет, а человек. И его рука, будто сама по себе, потянулась к телефону. Он открыл рабочий чат. И написал Кате-напарнице. Не «Привет», а что-то более личное, отчаянное: «Извини, что вчера нахамил. Не со зла. Тяжело все».
Ответ пришел почти сразу, будто она ждала. «Алексей, да все в порядке! Я понимаю, у вас проект горит. Не обращай внимания. Все хорошо?»
Это «Все хорошо?» было написано с такой осторожной, трогательной заботой, что у него сжалось сердце. Вот она, эта самая «глупенькая», по выражению Тани, которая смотрела на него как на бога. И в этот момент его богом быть не хотелось. Хотелось быть просто человеком, который может пожаловаться.