Он хотел сказать «нет». Остановить ее. Но слова застряли в горле. Ему было так одиноко, так холодно изнутри, что мысль о живом, теплом, сочувствующем существе рядом казалась спасением.
— Ладно, — прошептал он. — Только… тихо.
Он положил трубку и сидел в темноте, слушая, как тикают часы и как его жизнь катится под откос. Он звал в дом ту самую «глупенькую», про которую говорила Таня. Чтобы та утешила его от боли, причиняемой другой женщиной. Это был новый низ. Новое дно. И он падал на него, почти не сопротивляясь.
Но через двадцать минут, когда в тишине раздался осторожный стук в дверь, он вдруг осознал весь ужас происходящего. Он сидел в темноте в своей гостиной, в квартире, где спали его жена и дочь, и ждал молодую девушку, чтобы… чтобы что? Пожаловаться? Обняться? Забыться?
Он вскочил, подбежал к двери и, не открывая ее, прошептал в щель:
— Катя, уходи. Прости. Это была ошибка. Большая ошибка. Уходи, пожалуйста.
За дверью наступила тишина. Потом тихие шаги, удаляющиеся по лестнице.
Алексей прислонился лбом к холодному дереву двери. Он остановился. В последний момент он все же нашел в себе силы остановиться. Но он знал, что эта ночь, этот звонок, этот стук в дверь уже стали частью его персонального ада. Он стоял на самом краю. И только чудо или последние крохи самоуважения не дали ему шагнуть в пропасть. Но завтра… завтра могло не хватить ни того, ни другого.
Глава 16 Предчувствие бури
Подготовка к дню рождения Кати напоминала мобилизацию перед генеральным сражением. За две недели до события в квартире Соколовых воцарился нервный, деловой хаос, за которым оба супруга с радостью прятали тлеющий между ними конфликт. Нужно было выбрать торт, заказать аниматора, купить подарки, составить список гостей, убраться, приготовить закуски. Это была гонка, и уставшие, молчаливые бегуны в ней не смотрели друг другу в глаза, чтобы не споткнуться.
Марина взяла на себя организацию. Она погрузилась в это с головой, с почти маниакальным рвением. Звонила аниматорам, спорила с кондитером о креме, часами листала сайты в поисках «того самого» подарка — набора для опытов по химии, о котором Катя мечтала. Это был ее щит. Пока она была «идеальной матерью, организующей идеальный праздник», она не была «женой, балансирующей на грани измены».
Алексей финансировал и исполнял поручения. Он ездил на другой конец города за конкретной маркой лимонада, которую захотела Катя, таскал стулья, связывался с родителями одноклассников. Его роль была ролью снабженца и грузчика. Это устраивало обоих. Так было безопаснее.
Но под тонким льдом деловитости клокотала лава. Марина все чаще отлучалась «в магазин» или «к Ольге», и Алексей, зажав в кулаке телефон с трекером, видел, как точка на карте зависала на час-другой в тихом кафе в центре или в парке у реки. Он не спрашивал. После того ночного звонка Кате и своего почти-падения он чувствовал себя слишком грязным, чтобы бросать камни. Но камень тоски и подозрения давил на сердце.
Однажды, разбирая почту, он наткнулся на конверт, адресованный Марине, от незнакомой студии йоги. Внутри был сертификат на пробное занятие. Не ее почерк. Мужской, угловатый. Сергей. Это был невинный подарок, но для Алексея он стал материальным доказательством существования соперника. Он положил конверт обратно, руки дрожали. Он хотел разорвать его. Вместо этого сделал вид, что не видел.
За неделю до праздника состоялся Разговор о Гостях. Сидя за кухонным столом с блокнотом, Марина зачитала список:
— …Ольга со Светой и Мишей, конечно. Таня, я ее пригласила. Родители твои, мои… — она сделала паузу. — И Сергей с Аней. Аня — лучшая подруга Кати сейчас. Не пригласить нельзя.
Она произнесла это ровно, смотря на список, но все ее тело было напряжено, ожидая удара. Алексей, чинивший сломанную ножку табуретки, замер с отверткой в руке.
— Сергей? — его голос прозвучал глухо.
— Папа Ани. Ты же знаешь.
— Зачем ему тут быть? У Кати день рождения, а не родительское собрание.
— Потому что он отец ее лучшей подруги, и он один. Ему не с кем оставить Аню. И потому что я так хочу, — последнюю фразу она сказала, наконец подняв на него глаза. Вызов.
Он видел в ее взгляде не просьбу, а проверку. Проверку границ. Насколько он осмелится протестовать. Он мог устроить скандал, выставить ультиматум. И тогда она, возможно, уступила бы. Но это означало бы объявить войну открыто. А он к войне был не готов. Он был деморализован, устал и знал, что моральное превосходство не на его стороне.
— Как знаешь, — буркнул он, снова утыкаясь в табурет. — Только пусть не лезет ко мне с разговорами.