— Марин, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, громче, чем он планировал. — Поможешь на кухне? Надо чайник поставить.
Она медленно обернулась. На ее лице было странное выражение — не вина, а скорее сожаление, что идиллия прервана.
— Сейчас, — сказала она.
Но не двинулась с места. Сергей посмотрел на Алексея, и в его взгляде не было ни вызова, ни страха. Было спокойствие. И это спокойствие взбесило Алексея окончательно.
— Я сказал — сейчас! — его голос сорвался на крик.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Слышно было только шипение звуковой системы. Все смотрели на них.
Марина покраснела. Не от стыда, а от гнева.
— Не кричи на меня, Алексей. Я не собака.
— А ведешь себя как… — он не договорил, закусив губу. Он был на грани, и все это видели. Видели его унижение, его беспомощную ярость.
— Простите, — тихо, но четко сказал Сергей, обращаясь ко всем. — Мне, кажется, пора. Аня! Собирайся, дочка.
Он не стал ввязываться. Он просто отступил, демонстративно дав им пространство. И этим своим тактичным отступлением он выиграл битву, даже не вступив в бой. Он показал себя взрослым, а Алексея — истеричным ребенком.
Марина, глядя на Алексея с ледяным презрением, пошла помогать Ане собраться. Проводы Сергея были быстрыми и натянутыми. На пороге он еще раз извинился за «неудобство» и посмотрел на Марину. «Держитесь», — будто сказал его взгляд.
Когда дверь закрылась, в квартире повисла тяжелая, неловкая тишина. Праздник был безнадежно испорчен.
— Ну, нам тоже пора, — поспешно поднялась мать Алексея. Ольга и Таня молча закивали.
Через пятнадцать минут квартира опустела. Остались только они трое: Алексей, Марина и притихшая в своей комнате Катя, которая все слышала.
Марина молча начала собирать со стола посуду. Звон бьющегося фарфора резал тишину.
— Доволен? — наконец, не оборачиваясь, спросила она. — Устроил спектакль. При всех. Поздравляю. Теперь они все будут знать, какой ты… замечательный муж и хозяин.
Он не ответил. Он стоял посреди гостиной, среди остатков праздника, и чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он проиграл. Не просто ссору. Он проиграл войну. Он выставил на показ свою боль, свою ревность, свою слабость, и этим оттолкнул от себя последнее, что у него оставалось — уважение жены и дочери.
Буря, которую он чувствовал все эти недели, наконец обрушилась. Но не на их брак. Она обрушилась на него одного, оставив его стоять в эпицентре разгрома, в полном одиночестве. И он понимал, что худшее еще впереди. Потому что завтра им придется просыпаться и смотреть друг другу в глаза. И не будет ни гостей, ни праздника, за которыми можно спрятаться. Будет только правда. И он боялся ее больше всего на свете.
Глава 17 Игра в семью
Утро после праздника встретило их свинцовой тишиной, тяжелой и влажной, как промокшее одеяло. Катя, с красными от слез глазами, молча собралась в школу. Она не смотрела ни на отца, ни на мать, ее маленький мир, еще вчера сиявший от счастья, был расколот пополам родительским скандалом. Марина молча положила ей в рюкзак яблоко, поцеловала в макушку, и дочь выскользнула из квартиры, не обернувшись.
Алексей стоял на кухне, глядя, как закипает чайник. Его голова гудела от похмелья и стыда. Вчерашняя сцена вспоминалась обрывками — его собственный хриплый крик, лица гостей, застывшие в шоке, спокойное, почти снисходительное лицо Сергея. Он проиграл. Унизительно и публично.
Марина вошла на кухню. Она была одета в рабочий костюм, волосы убраны в тугой узел, лицо — маска бесстрастной собранности. Она выглядела так, будто ничего не произошло. И это было хуже любой истерики.
— Я сегодня задерживаюсь, — сказала она ровно, наливая себе кофе. — Сдача квартального отчета. Катю забери ты.
— Хорошо, — пробурчал он, не в силах поднять на нее взгляд.
Она допила кофе, помыла кружку, поставила на сушилку. Каждое движение было отточенным, без единого лишнего жеста. Она собиралась уходить, когда он не выдержал.
— Марин… насчет вчерашнего…
Она остановилась у порога, но не обернулась.
— Что насчет вчерашнего, Алексей? Ты выставил нас с Катей на посмешище перед всеми нашими друзьями и семьей. Ты кричал на меня, как на последнюю… — ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Обсудим это позже. Сейчас у меня нет сил.
И она ушла, оставив его одного с его виной и кипящим чайником.
Он не пошел на работу. Позвонил, сославшись на пищевое отравление. Целый день он провел в квартире, которая внезапно показалась ему чужой и враждебной. Каждая вещь напоминала о вчерашнем вечере: неуместно яркий воздушный шар, прилипший к потолку, крошки от торта на столе, забытая детская перчатка Ольгиного Миши. Он пытался убраться, но руки не слушались. В конце концов он просто упал на диван в гостиной, на то самое место, где уже несколько недель спал, и уставился в потолок.